Февраль 1814 года. Франция. Если бы в то время существовали букмекерские конторы, ставки на Наполеона Бонапарта принимались бы с коэффициентом, стремящимся к бесконечности. Империя трещала, сыпалась и разваливалась, как старый сарай под ураганным ветром.
Враги были повсюду. Англичане Веллингтона перевалили через Пиренеи и топтали юг Франции. С востока катился неостановимый паровой каток Шестой коалиции: русские, австрийцы, пруссаки, шведы — сотни тысяч штыков, жаждущих реванша за Москву, за Берлин, за Вену, за двадцать лет страха и унижений.
Сам Император выглядел, мягко говоря, неважно. Его Великая армия осталась лежать в русских снегах в 1812-м. Его новая армия была перемолота под Лейпцигом в 1813-м. Теперь у него под рукой был лишь пестрый сброд: остатки Старой гвардии (ворчливые ветераны, видевшие еще пирамиды Египта) и зеленые юнцы, которых в народе прозвали «Мари-Луизами». Почему? Потому что указ о призыве этих подростков подписала императрица Мария-Луиза. Они не умели стрелять, путались в строевой подготовке, но готовы были умирать за Императора с фанатизмом, который пугал даже бывалых рубак.
Казалось, финал предрешен. Союзники подошли к Парижу на расстояние марш-броска. Австрийский фельдмаршал Шварценберг и прусский фельдмаршал Блюхер уже, наверное, делили места в ложе Парижской оперы. Но именно в этот момент, когда, казалось, историю можно закрывать, Наполеон вдруг стряхнул с себя апатию, надел шляпу и выдал серию сражений, которая до сих пор заставляет военных историков нервно курить в коридоре. Это была знаменитая «Шестидневная война».
Ловушка самоуверенности
Чтобы понять, что произошло, нужно взглянуть на карту. Союзники наступали двумя огромными колоннами.
Главная армия под командованием осторожного австрийца Шварценберга шла по долине Сены.
Силезская армия под командованием бешеного пруссака Блюхера (прозвище «Генерал Вперед» он получил не за красивые глаза) шла севернее, по долине Марны.
Блюхер спешил. Он ненавидел Наполеона так искренне и глубоко, что эта ненависть заменяла ему стратегическое планирование. Он хотел войти в Париж первым, чтобы лично повесить Бонапарта на первой попавшейся осине. В этой гонке он растянул свои войска по скверным французским дорогам на десятки километров. Его корпуса шли изолированно друг от друга, не имея нормальной связи и разведки.
Блюхер думал, что Наполеон — это уже труп, который просто забыли похоронить. Он был уверен, что французская армия отступает к Парижу, чтобы дать там последний, безнадежный бой.
Наполеон, сидевший в Ножане, смотрел на карты и не верил своим глазам. Противник подставился. Блюхер, в своем эгоистичном рывке, оголил фланг и размазал силы. Между армией Блюхера и армией Шварценберга образовалась дыра. И в эту дыру Император решил ударить.
Это был прыжок отчаяния. У Наполеона было всего около 30 тысяч человек (по другим данным — до 40, но боеспособных меньше). Против него у Блюхера было больше 50 тысяч, а где-то на юге маячила 150-тысячная армада Шварценберга. Но Наполеон знал: бить надо по частям.
День первый: Шампобер и трагедия генерала Олсуфьева
Десятого февраля французская армия, совершив форсированный марш через болота Сен-Гонд (место, кстати, гиблое, и пройти там зимой — это уже подвиг логистики), вывалилась в тыл к русскому корпусу генерала Захара Олсуфьева.
Олсуфьев стоял у деревушки Шампобер. У него было всего 3700 человек (по штату это была дивизия, но после бесконечных боев от нее осталось одно название) и 24 орудия. Он не ждал Наполеона. Он вообще никого не ждал, кроме своих тыловых обозов.
Когда французская кавалерия появилась из леса, Олсуфьев сначала подумал, что это какой-то партизанский отряд. Но когда на горизонте замаячили медвежьи шапки Старой гвардии, стало ясно: пришли большие проблемы.
По-хорошему, Олсуфьеву надо было бежать. Бросать пушки, обозы и уходить лесами к Блюхеру. Но у него был приказ: «Держать позицию». А русский генерал того времени приказ понимал буквально.
Бой был коротким и жестоким. 3700 русских солдат против 30 тысяч французов во главе с гением войны. Это не бой, это избиение. Русские встали в каре и отбивались несколько часов. У них кончились патроны, они пошли в штыки. Наполеон лично руководил атакой, приказав артиллерии расстреливать русские порядки картечью в упор.
К вечеру корпус Олсуфьева перестал существовать. Около двух тысяч полегло или попало в плен, включая самого генерала. К своим прорвались лишь полторы тысячи. Это была катастрофа, но героическая катастрофа. Олсуфьев, которого привели к Наполеону, ожидал расстрела, но Император был в хорошем настроении. Он пригласил пленного генерала к ужину.
Наполеон в тот вечер был в эйфории. Он писал брату Жозефу: «Армия Силезии перестала существовать». Он немного преувеличивал, но имел на то право. Он разрезал армию Блюхера пополам. Теперь он находился в центре, а вражеские корпуса были разбросаны вокруг, как кегли.
День второй: Монмираль и грязь
Одиннадцатого февраля. Блюхер, узнав о разгроме Олсуфьева, все еще не понимал масштаба беды. Он думал, что это какой-то летучий отряд французов.
Тем временем на помощь уничтоженному Олсуфьеву спешил другой русский корпус — под командованием Фабиана Вильгельмовича Остен-Сакена (14 тысяч человек), и прусская бригада Йорка (4 тысячи). Сакен был опытным воякой, но он совершил ту же ошибку — он недооценил противника.
Наполеон, оставив небольшой заслон против Блюхера, развернулся и ударил по Сакену у городка Монмираль.
Поле битвы представляло собой грязное месиво. Оттепель превратила дороги в болото. Пушки вязли по ступицу. В этих условиях преимущество было у того, кто быстрее соображал.
Сражение при Монмирале — это классика тактики. Наполеон, имея меньше солдат, чем у союзников, умудрялся создавать локальное превосходство в нужных точках. Он бросал в бой Гвардию — своих лучших, элитных бойцов, тех самых «ворчунов», которые одним своим видом наводили ужас.
Русские дрались отчаянно. Сакен занял деревню Марше и держался там зубами. Но когда пруссаки Йорка опоздали с подходом (из-за той самой грязи), Наполеон бросил в прорыв кавалерию. Французские кирасиры и драгуны врубились в русские порядки.
Сакену пришлось отступать. Это было тяжелое, кровавое отступление по раскисшим полям, под непрерывным огнем французской артиллерии. Русские и пруссаки потеряли около 4 тысяч человек, французы — в два раза меньше. Победа была полной, но не окончательной. Враг был бит, но не уничтожен.
День третий: Шато-Тьерри и разбитые надежды
Двенадцатого февраля Наполеон продолжил «вальс». Теперь его целью были отступающие корпуса Сакена и Йорка. Они пытались уйти за реку Марну, к городу Шато-Тьерри, чтобы взорвать мосты и перевести дух.
Наполеон гнал своих солдат вперед, не давая им ни сна, ни отдыха. «Мари-Луизы» падали от усталости, но вставали и шли, потому что видели: Император с нами, Император побеждает.
Под Шато-Тьерри французы снова настигли союзников. И снова удар. Наполеон применил обходной маневр, ударив во фланг. Русская пехота снова встала в каре, пытаясь отбиться от кавалерии. Но на этот раз французские всадники были неумолимы. Они проломили строй.
Союзники в панике бежали к мостам. Йорку и Сакену удалось переправить большую часть войск и взорвать переправу прямо перед носом у маршала Нея. Это спасло их от полного истребления, но потери были страшными. Еще 3 тысячи человек (пополам русских и пруссаков) остались лежать на французской земле.
Наполеон был в бешенстве, что не удалось уничтожить врага целиком, но результат все равно впечатлял. За три дня он разбил три корпуса. Армия Силезии была деморализована, рассеяна и отброшена на север.
День пятый: Вошан и урок для Блюхера
Тринадцатого февраля Наполеон дал своим солдатам передышку. Мосты через Марну были разрушены, преследовать Йорка и Сакена было невозможно. Казалось, кампания затухает.
Но тут проснулся Блюхер. Старый фельдмаршал, наконец, собрал свои тыловые корпуса (Клейста и Капцевича) и решил ударить в тыл Наполеону. Он думал, что Император увяз в преследовании Сакена и оставил заслоны без присмотра.
Блюхер атаковал корпус маршала Мармона у Вошана. Мармон, имея всего 6 тысяч человек, начал отступать. Блюхер, потирая руки, гнал его, предвкушая легкую победу. Он не знал одного: Наполеон уже развернулся.
В ночь на 14 февраля Император, оставив часть войск сторожить переправы на Марне, совершил еще один безумный марш-бросок. Утром 14 февраля, когда Блюхер уже готовился добить Мармона, перед прусскими позициями внезапно появилась французская Гвардия. И сам Наполеон.
Говорят, когда прусские солдаты услышали крики «Vive l'Empereur!» («Да здравствует Император!»), по их рядам прошел такой же холодок, как если бы они увидели привидение.
Блюхер понял, что попал. Он приказал отступать. Но было поздно. Наполеон, имея под рукой свежую кавалерию Груши (того самого Груши, который через год опоздает к Ватерлоо, но здесь он был великолепен), начал обходить пруссаков с флангов.
Отступление превратилось в кошмар. Прусская пехота шла плотными каре по шоссе, а со всех сторон на них накатывали волны французской конницы. Артиллерия Наполеона, завязшая в грязи на флангах, не могла поддержать атаку, но картечь била в упор с фронта.
К вечеру отступление превратилось в бойню. Кавалерия Груши прорвалась в тыл и перерезала пути отхода. Блюхеру пришлось пробиваться штыками. В темноте, в грязи, в хаосе, союзники потеряли еще от 6 до 8 тысяч человек. Сам Блюхер чудом не попал в плен.
Итоги шести дней
Что мы имеем в сухом остатке? За шесть дней (с 9 по 14 февраля) Наполеон, имея армию в 30-40 тысяч человек, нанес четыре сокрушительных поражения армии, которая превосходила его вдвое.
Потери союзников: по разным оценкам, от 16 до 20 тысяч человек. Треть всей Силезской армии была выведена из строя.
Потери французов: около 3-4 тысяч. Фантастическое соотношение 1 к 5.
Наполеон показал всему миру, что он все еще тот самый Бонапарт, который громил австрийцев в Италии в 1796-м. Он использовал внутренние операционные линии, маневрировал быстрее врага, бил по частям и всегда оказывался сильнее в точке удара. Это был мастер-класс военного искусства.
Союзники были в шоке. Шварценберг, узнав о разгроме Блюхера, остановил свое наступление и в панике начал отходить назад, к Труа. В стане коалиции начались разброд и шатания. Александр I ругался с австрийцами, пруссаки требовали мести. Казалось, еще один такой удар — и коалиция развалится, а Наполеон подпишет мир на своих условиях.
Почему это не помогло?
Так почему же, одержав такие блестящие победы, Наполеон в итоге проиграл кампанию 1814 года и отрекся от престола?
Ответ прост: арифметика. Наполеон мог выиграть бой, мог выиграть четыре боя подряд. Но он не мог воскрешать солдат. Каждая тысяча потерянных французов была невосполнима. А союзники, несмотря на потери, получали подкрепления. На место убитого русского или прусского солдата вставали двое новых.
У Наполеона кончились люди. Кончились ресурсы. Кончилась Франция. Страна была обескровлена двадцатилетней войной. Народ устал. Маршалы устали. Они хотели покоя, своих поместий и титулов, а не бесконечной беготни по грязи под картечью.
К тому же, союзники, наконец, усвоили урок. Они поняли: с Наполеоном нельзя играть в шахматы, он играет лучше. Его нужно просто задавить массой. В марте 1814 года они перестали гоняться за Императором и просто пошли на Париж. Наполеон бросился им в тыл, надеясь отвлечь, но они проигнорировали его маневр.
31 марта 1814 года русская армия вошла в Париж. Блестящая Шестидневная кампания стала лебединой песней великого полководца. Красивой, трагичной, но бесполезной с точки зрения исхода войны.
Финал
История Шестидневной войны — это урок того, как профессионализм и воля могут творить чудеса даже в безнадежной ситуации. Наполеон в эти дни был страшен и прекрасен. Он летал по полю боя, лично наводил пушки, спал по два часа в сутки. Он снова стал молодым генералом Бонапартом.
Русские солдаты, вынесшие на себе всю тяжесть этих боев (именно корпуса Олсуфьева, Сакена и Капцевича приняли главные удары), проявили чудеса стойкости. Стоять в каре под атакой Гвардии, когда тебя бросили союзники и командование, — это, знаете ли, требует особого сорта мужества.
А Блюхер... Старый пруссак утерся, собрал остатки армии и через месяц все-таки вошел в Париж. Потому что в войне побеждает не тот, кто красивее дерется, а тот, кто может встать после нокдауна на один раз больше, чем противник.