За окном выл февраль, бросая в стекла пригоршни колючего снега. В квартире на окраине города было тепло, но уют здесь давно выветрился, сменившись тяжелым запахом затхлости и дешевой заварки.
Марина стояла у плиты, помешивая в кастрюле мутную жидкость. Из пакетика с яркой наклейкой «Куриный суп с сухариками» в нос ударил резкий химический запах. Это была их новая реальность. Еще месяц назад на этой плите шкварчало домашнее жаркое, а в духовке томился пирог с брусникой. Но месяц назад мир перевернулся.
Андрея, ее мужа, ведущего инженера с десятилетним стажем, сократили. Завод закрылся в одночасье, оставив сотни людей за забором. В тот же вечер в их квартиру, «на правах старшей и опытной», вошла Алевтина Петровна — мать Андрея.
— Теперь, деточки, не до жиру, — провозгласила она, выкладывая на стол свою пухлую сберегательную книжку. — Копейка рубль бережет. Я беру хозяйство в свои руки, пока мой сын не встанет на ноги.
Андрей, подавленный и раздавленный потерей работы, лишь молча кивнул. Марина хотела возразить — у них еще оставались небольшие накопления, — но свекровь пресекла все споры коротким взмахом руки. Она забрала их карточки, объявив режим «строжайшей экономии».
— Мам, а почему суп такой невкусный? — семилетний Дима брезгливо отодвинул тарелку. Пятилетняя Катя и вовсе капризничала, отодвигая ложку.
— Ешь, что дают, — отрезала Алевтина Петровна, выходя из своей комнаты. На ней был неизменный шерстяной жилет, а взгляд светился странным, почти торжествующим блеском. — В стране кризис, отец без работы. Нужно приучаться к суровой жизни, чтобы потом не было больно падать.
Марина сжала край фартука. Ей хотелось крикнуть, что пакет этого супа стоит копейки, а нормальные овощи на рынке не так уж дороги. Но свекровь выдавала ей деньги на продукты строго по списку, и в этом списке не было места мясу или свежим фруктам для детей.
— Андрей, — шепнула Марина мужу вечером, когда они остались одни в своей тесной спальне. — Дети бледные. Катя сегодня плакала, просила яблоко. А твоя мама купила себе вчера новый платок. Разве это экономия?
— Маришка, потерпи, — Андрей сидел на краю кровати, обхватив голову руками. — Я ищу. На три собеседования сходил, везде говорят — «перезвоним». Мама права, мы сейчас на ее иждивении. Я не могу ей указывать, как тратить ее пенсию и наши остатки. Она же для нас старается, хочет, чтобы на черный день осталось.
Марина отвернулась к стене. Она знала, что «черный день» для Алевтины Петровны уже наступил, но только это был ее звездный час. Свекровь всегда ревновала сына, всегда считала, что Марина недостаточно хорошая хозяйка. Теперь она наконец-то стала полновластной хозяйкой не только кухни, но и их жизней.
На следующее утро, когда Андрей ушел на очередную встречу, а дети затихли в детской, Марина пошла в ванную. Проходя мимо комнаты свекрови, она замерла. Дверь была плотно притворена, но из щели доносился тонкий, сводящий с ума аромат. Так пахнет только свежий бисквит, ваниль и сливочный крем.
Марина тихонько толкнула дверь. Она не была заперта до конца.
Алевтина Петровна сидела в своем глубоком кресле перед телевизором. На коленях у нее лежала нарядная коробка из дорогой кондитерской в центре города. Та самая, мимо которой Марина раньше часто пробегала, любуясь витринами. В руках у свекрови было пирожное — пышная «корзинка» с горой белого крема и яркой вишенкой сверху.
Старуха ела с наслаждением, жмурясь и облизывая губы. На журнальном столике стояла чашка ароматного кофе — настоящего, зернового, а не того растворимого суррогата, который она выдавала семье.
— Алевтина Петровна? — голос Марины дрогнул.
Свекровь вздрогнула, едва не выронив коробку. В ее глазах на мгновение мелькнул испуг, который тут же сменился ледяным высокомерием. Она не поспешила спрятать сладости. Напротив, она медленно откусила еще кусочек.
— Что тебе, Мариночка? Забыла постучать?
— Вы... вы едите пирожные? А детям сказали, что денег нет даже на молоко? — Марина почувствовала, как к горлу подступает комок ярости.
— Мне, в моем возрасте, нужна глюкоза для сердца, — спокойно ответила Алевтина Петровна, вытирая рот кружевным платком. — И вообще, это на мои личные средства. Я имею право на маленькую радость после того, как весь день забочусь о вас, неблагодарных. А детям сахар вреден, зубы испортят. Иди, Марина, займись делом. Там в коридоре пыль, я видела.
Марина выбежала из комнаты, едва сдерживая слезы. В голове пульсировала одна мысль: «Она наслаждается нашей нищетой».
Днем пришел Андрей. Он выглядел еще более осунувшимся.
— Снова мимо? — тихо спросила Марина.
— Обещали перезвонить в понедельник. Мариша, я... я зашел в магазин, хотел детям хоть по банану купить. Глянул в кошелек, а там пусто. Мама сказала, что все ушло на оплату коммунальных услуг.
Марина посмотрела на мужа. Она хотела рассказать ему про пирожные, про аромат кофе в комнате матери, про коробку со сливочным кремом. Но она видела, как он сломлен. Если он сейчас узнает о предательстве матери, он просто не выдержит.
— Ничего, родной. Прорвемся, — сказала она, а сама твердо решила: завтра она пойдет искать работу сама. Пусть даже полы мыть, лишь бы не зависеть от «милости» свекрови.
Однако Алевтина Петровна, словно почувствовав угрозу своей власти, нанесла упреждающий удар. Вечером, когда вся семья собралась за столом над тарелками с пустыми макаронами, она торжественно объявила:
— Я решила, что нам нужно продать Маринино кольцо. То самое, с камнем, что ей бабушка оставила. Все равно лежит без дела, а нам нужно затянуть пояса еще туже. Я уже и покупателя нашла — знакомая антикварщица посмотрит завтра.
В комнате повисла тяжелая тишина. Это кольцо было единственной памятью Марины о родном человеке. Андрей поднял глаза на жену, в них читалась мольба и стыд. А свекровь, не скрывая торжества, смотрела прямо на Марину, медленно прихлебывая пустой чай и явно вспоминая вкус недавнего пирожного.
Слова свекрови повисли в воздухе, как тяжелый ядовитый туман. Марина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Кольцо с нежно-голубым топазом было не просто украшением — это была ее единственная связь с домом, с той жизнью, где ее любили и защищали.
— Я не отдам кольцо, — тихо, но твердо произнесла Марина. — Это память о бабушке.
Алевтина Петровна медленно опустила чашку на блюдце. Тонкий фарфор звякнул, нарушая тишину. Свекровь горестно вздохнула, приложив руку к груди.
— Вот она, благодарность, — пропела она, обращаясь к потолку. — Я душу в них вкладываю, последнее отдаю, чтобы внуки не голодали, а она за безделушку цепляется. Андрей, сынок, ты видишь? Твоя жена готова смотреть, как дети чахнут, лишь бы пальчик украсить.
Андрей отвел глаза. В его душе боролись остатки гордости и бесконечная усталость.
— Марин, ну может... может, правда? Мама говорит, времена сейчас страшные. Встану на ноги — я тебе в сто раз лучше куплю.
Марина посмотрела на мужа и не узнала его. Куда делся тот мужчина, который обещал быть ее опорой? Перед ней сидел испуганный мальчик, полностью подчиненный воле матери. Она поняла: просить защиты здесь бесполезно. Нужно действовать самой.
— Я найду выход, — отрезала Марина, вставая из-за стола. — Но кольцо останется у меня.
Той ночью Марина не спала. Она ждала, когда дом погрузится в сон. Около двух часов ночи, когда из комнаты Андрея донеслось ровное сопение, а из спальни свекрови — характерный свистящий храп, Марина прокралась в прихожую. Она знала, что Алевтина Петровна хранит свою заветную сумку в шкафу под горой старых платков. Именно там лежал семейный бюджет, ключи от «кладовой» и те самые карточки.
Марина действовала осторожно. Ей не нужны были деньги — ей нужны были ответы. В сумке, помимо кошелька, обнаружилась пухлая тетрадь в кожаном переплете. Свекровь всегда была педантична до безумия.
Раскрыв тетрадь на кухне при свете тусклого фонарика, Марина ахнула. Это был не просто учет расходов — это был план захвата. На страницах были расписаны суммы, которые «деточки» якобы тратили. Напротив каждой даты стояли цифры: «Масло — 200 р.», «Мясо — 800 р.», «Витамины детям — 1500 р.».
Но Марина точно знала: в холодильнике не было ни капли масла, мясо дети не видели две недели, а вместо витаминов Алевтина Петровна приносила из аптеки самый дешевый аскорбиновый порошок за гроши. Куда же уходили реальные деньги?
Листнув в конец тетради, Марина наткнулась на раздел, озаглавленный «Мой фонд». Там значились совсем другие цифры. Суммы, которые откладывались на личный счет свекрови, исчислялись десятками тысяч. Свекровь не просто экономила — она методично обкрадывала собственного сына, пользуясь его беспомощностью, и планомерно создавала себе «золотую подушку» за счет недоедания внуков.
Но самым страшным было не это. Между страниц выпал чек из частной клиники. Свекровь уже три недели проходила дорогостоящие омолаживающие процедуры и курсы массажа, в то время как Дима ходил в дырявых ботинках, на которые «не хватало бюджета».
«Ах ты, змея...» — прошептала Марина, и слезы ярости обожгли глаза.
На следующее утро Марина не стала устраивать скандал. Она поняла, что в лоб Алевтину Петровну не взять — она тут же выставит себя жертвой, а Андрея настроит против «истеричной» жены. Марина решила играть по правилам врага.
— Алевтина Петровна, — смиренно сказала она за завтраком, подавая свекрови пустую овсянку (себе и детям она налила ту же воду с запахом крупы). — Вы правы. Я подумала и решила продать кольцо. Только вот незадача: замок на шкатулке заело. Поможете? Вы ведь у нас мастер на все руки.
Свекровь просияла. Глаза её хищно блеснули.
— Конечно, деточка. Давай, я посмотрю.
Пока Алевтина Петровна возилась в спальне, Марина быстро проскользнула в её комнату. Она знала, что свекровь сегодня заказала доставку из ресторана — она случайно подслушала телефонный разговор накануне. Курьер должен был приехать к одиннадцати, когда Марина обычно уходила гулять с детьми.
Но сегодня Марина «заболела».
— Ой, голова что-то кружится, — простонала она, присаживаясь на диван. — Андрей, погуляй с ребятами, а? Алевтина Петровна, вы присмотрите за мной?
Свекровь занервничала. Её планы рушились.
— Да что я, сиделка тебе? Иди в кровать, полежи. Я... мне в аптеку надо отойти.
— Нет-нет, побудьте со мной, мне страшно, — Марина вцепилась в руку свекрови, не давая ей выйти в коридор.
Раздался звонок в домофон. Алевтина Петровна подпрыгнула, как ошпаренная.
— Это, верно, почтальон! — крикнула она, пытаясь вырваться.
— Я открою! — Марина, внезапно «исцелившись», бросилась к двери.
На пороге стоял курьер в яркой куртке. В руках он держал огромный пакет, из которого доносился божественный аромат запеченной утки и пряных трав.
— Заказ на имя Алевтины К.? С вас четыре тысячи триста рублей. Оплачено онлайн.
Андрей, который как раз завязывал шнурки детям в прихожей, замер. Дима и Катя, услышав запах настоящей еды, выбежали в коридор.
— Мама, это уточка? Мы будем есть уточку? — Катя захлопала в ладоши.
Алевтина Петровна стояла бледная, как мел. Ее лицо пошло красными пятнами, губы дрожали.
— Это... это ошибка! — выкрикнула она. — Это не мне! Это соседи, наверное, ошиблись номером!
— Как же ошибка? — Марина спокойно взяла пакет из рук курьера. — Вот, адрес наш, квартира наша. И имя ваше, Алевтина Петровна. Неужели вы решили устроить нам сюрприз? Какой щедрый жест! Андрей, смотри, мама наконец-то решила, что кризис окончен!
Андрей подошел к матери. В его взгляде впервые за долгое время появилось нечто иное, чем просто покорность. Он взял из рук Марины чек, прикрепленный к пакету.
— Мам... Четыре тысячи? За один обед? — его голос дрожал от нарастающего осознания. — А вчера ты говорила, что у нас нет пятисот рублей на новые сандалии для Кати. Ты сказала, что отдала последнее на лекарства для своего сердца...
— Сынок, я... я просто хотела... мне врач прописал усиленное питание! — Алевтина Петровна начала привычно всхлипывать, хватаясь за грудь. — Вы меня в могилу свести хотите! Неблагодарные! Я на вас всю жизнь положила!
Но в этот раз спектакль не сработал. Марина шагнула вперед и вытащила из кармана халата ту самую тетрадь, которую она «позаимствовала» ночью.
— А как же ваш «личный фонд», Алевтина Петровна? Пятьдесят тысяч за прошлую неделю? И чеки из косметического салона? Это тоже врач прописал для сердца?
Андрей взял тетрадь. Он медленно листал страницы, и с каждой секундой его лицо становилось все более каменным. Он видел цифры, видел ложь, задокументированную рукой собственной матери. Он видел, как на бумаге его дети лишались молока, чтобы его мать могла колоть себе «уколы красоты».
— Вон, — тихо сказал Андрей.
— Что ты сказал? — свекровь осеклась, забыв про «сердечный приступ».
— Уходи в свою комнату. Сейчас же. И верни карточки.
— Да как ты смеешь! Это моя квартира! — взвизгнула Алевтина Петровна, теряя маску благообразной старушки.
— Квартира наша, мама. Мы платим за нее ипотеку, — Андрей сделал шаг к ней, и свекровь попятилась. — Ты здесь гостья. И если через час ты не извинишься перед Мариной и детьми и не отдашь всё до копейки, ты поедешь на свою дачу. Прямо сейчас. В феврале.
Алевтина Петровна поняла: власть ускользает. Она злобно зыркнула на Марину, в ее глазах читалась неприкрытая ненависть.
— Ну и подавитесь своей уткой! — выкрикнула она и, громко хлопнув дверью своей комнаты, заперлась изнутри.
Но Марина знала, что это еще не конец. Такие, как Алевтина Петровна, не сдаются просто так. Она знала, что за закрытой дверью свекровь уже набирает чей-то номер, и в её голове зреет новый, куда более изощренный план мести.
— Андрей, — Марина коснулась плеча мужа. — Нам нужно поговорить серьезно.
— Позже, Марин. Сначала накормим детей. По-человечески.
Они сели за стол. Дети ели с такой жадностью, что у Марины сжималось сердце. Андрей сидел молча, глядя в одну точку. А из-за двери комнаты свекрови доносился странный шум — шорох бумаги и приглушенный, зловещий смех.
Тишина, воцарившаяся в доме после бурного обеда, была обманчивой. Утка была съедена, дети, согретые и сытые, уснули крепким дневным сном, а Андрей сидел на кухне, глядя на тетрадь матери, словно на ядовитую змею. Марина понимала: сейчас решается судьба их семьи. Если она даст слабину, если позволит свекрови снова вползти в их доверие через мнимые болезни, этот ад никогда не кончится.
Из комнаты Алевтины Петровны перестал доноситься шум. Вместо него послышался резкий, сухой щелчок дверного замка. Свекровь вышла в коридор. Она была одета в своё лучшее пальто с каракулевым воротником, на голове — та самая новая шляпка. В руках она сжимала небольшой ридикюль.
— Я ухожу, — заявила она ледяным тоном, не глядя на сына. — Раз я здесь лишняя, раз родной сын готов выставить мать на мороз ради этой... — она метнула на Марину взгляд, полный презрения, — то живите как знаете. Но помните: без моей помощи вы пойдете по миру через неделю.
— Мама, куда ты? — Андрей поднялся, в нем снова шевельнулось привычное чувство вины.
— К Людочке, сестре моей. Она меня, в отличие от некоторых, почитает. А свои гроши, Марина, можешь оставить себе. Я забрала только то, что принадлежит мне по праву.
Она величественно проплыла к выходу. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в серванте зазвенел хрусталь.
Андрей опустился на стул, закрыв лицо руками.
— Господи, Марин... Неужели я такой плохой сын? Она ведь нас вырастила.
— Андрей, посмотри на меня, — Марина подошла к нему и заставила поднять голову. — Плохой сын не тот, кто защищает своих детей от голода. Плохой сын тот, кто позволяет своей матери уничтожать свою семью. Пойдем в её комнату.
— Зачем? Она же ушла.
— Пойдем. У меня плохое предчувствие.
В комнате свекрови пахло фиалками и... чем-то приторно-сладким. Марина сразу заметила, что комната выглядит непривычно пустой. Алевтина Петровна явно готовилась к уходу заранее. Но внимание Марины привлекло не это. На столе, прямо посередине, лежала стопка бумаг, аккуратно придавленная пустой коробкой из-под тех самых дорогих пирожных.
Марина взяла верхний лист. Это была расписка.
— Андрей, смотри...
Это была не просто расписка. Это был договор купли-продажи. Алевтина Петровна, пользуясь генеральной доверенностью, которую Андрей неосмотрительно подписал ей год назад для «оформления льгот на дачу», заложила их семейный автомобиль и выставила на продажу ту самую дачу, которая досталась Андрею от отца. Но самое страшное было внизу.
— Она взяла кредит на твое имя, Андрей. Огромный кредит в микрофинансовой организации. Под залог нашей доли в этой квартире.
Андрей побледнел. Его руки затряслись, когда он начал перебирать бумаги.
— Но как? Зачем? У неё же были деньги в тетрадке...
— Деньги в тетрадке были для красивой жизни здесь и сейчас, — Марина быстро просматривала остальные листы. — А это... Это её «билет в рай». Смотри, вот рекламный буклет: «Элитный пансионат для благородных дам в Крыму». Пожизненное содержание, медицинский уход, пятиразовое питание... Первый взнос равен стоимости нашего жилья.
В этот момент Марина поняла истинный масштаб замысла свекрови. Алевтина Петровна не просто хотела власти. Она хотела обеспечить себе роскошную старость, буквально продав будущее своего сына и внуков. Пока она кормила их супами из пакетиков, она планомерно подводила семью к банкротству, чтобы в финале забрать всё и уехать в «рай», оставив их на улице.
— Мы пропали, — прошептал Андрей. — Эти бумаги... тут везде мои подписи. Я же верил ей, Марин. Я подписывал всё, что она подсовывала, думал — налоги, льготы...
— Нет, не пропали, — Марина вдруг почувствовала в себе холодную, стальную силу. — Посмотри на дату в договоре займа. Это вчерашнее число. А здесь, в углу, мелкими буквами — условие выдачи: «При личном присутствии владельца недвижимости или нотариальном подтверждении в течение 24 часов».
Марина схватила телефон.
— У неё нет этого подтверждения. Она думала, что ты подпишешь его вечером, когда она снова затянет песню про «кризис». Она ушла к Людочке, но доверенность у неё в сумке. Нам нужно аннулировать её прямо сейчас. И заявить в полицию о мошенничестве.
Весь следующий вечер прошел как в тумане. Звонки юристам, поездка к дежурному нотариусу, объяснения в полиции. Андрей, шокированный предательством матери, действовал как робот, но Марина видела, что в его глазах наконец-то прояснилось. Пелена «сыновнего долга», которая годами мешала ему видеть правду, спала окончательно.
К полуночи они вернулись домой. Квартира казалась чужой, но впервые за долгое время — чистой.
— Знаешь, что самое странное? — сказал Андрей, разбирая бумаги. — Она оставила это здесь специально. Хлопнула дверью, чтобы мы нашли это именно сейчас. Она хотела, чтобы мы знали: она победила. Даже уходя, она хотела оставить нас в руинах.
Марина подошла к шкафу свекрови. Там, в самом дальнем углу, за стопкой старого белья, она нашла еще одну коробку. Но не из-под пирожных. Это была старая жестянка из-под чая.
Внутри лежали не деньги и не документы. Там были письма. Письма отца Андрея, которые свекровь прятала годами.
— Андрей, иди сюда.
В письмах отец писал сыну о том, что открыл на его имя счет в северном филиале банка, когда работал на вахтах. Он просил мать передать сберкнижку Андрею в день его тридцатилетия. Андрею исполнилось тридцать два года назад.
— Она украла у тебя не только еду и деньги, — тихо сказала Марина. — Она украла у тебя память об отце и его последнюю волю.
Андрей читал письма, и по его щекам текли слезы. Это были не слезы слабости, а слезы очищения. В ту ночь он наконец-то повзрослел.
Через три дня жизнь начала налаживаться. Выяснилось, что счет, открытый отцом, не только сохранился, но и накопил приличные проценты. Этих денег с лихвой хватило, чтобы покрыть все долги, которые успела наворотить Алевтина Петровна, и даже осталось на нормальный ремонт.
А еще через неделю Андрею позвонили с того самого завода. Выяснилось, что его не просто сократили — его «ушли» по просьбе одной влиятельной дамы, которая часто заходила к директору «по старой дружбе». Свекровь и тут приложила руку, чтобы сделать сына полностью зависимым от неё. Но новый владелец завода, разбирая архивы, нашел в Андрее ценного специалиста и пригласил его на должность главного инженера с окладом вдвое больше прежнего.
Прошел месяц.
Марина накрывала стол к ужину. На столе дымился домашний борщ со сметаной, в духовке золотилась курочка, а в вазе лежали крупные, душистые яблоки. Дима и Катя со смехом бегали по коридору, примеряя новые кроссовки.
Раздался телефонный звонок. Андрей взял трубку, включил громкую связь.
— Алло, сынок? — голос Алевтины Петровны дрожал, в нем слышались привычные нотки страдания. — Людочка меня выгнала... Говорит, я её объедаю. Я сейчас на вокзале, у меня давление поднялось, сердце колет... Приедешь за матерью? Я всё прощу, сынок. Забудем старые обиды?
Андрей посмотрел на Марину. Она молча кивнула — он должен был решить это сам.
— Мама, — спокойно сказал Андрей. — У нас в семье больше нет «старых обид». Потому что у нас больше нет той семьи, в которой ты правила. Я перевел тебе на счет сумму, равную твоей доле в даче. Этого хватит на скромную комнату и еду. До конца жизни. Но в наш дом ты больше не войдешь. Никогда.
— Ты... ты бросаешь мать?! — взвизгнула трубка. — Неблагодарный! Да я тебя...
Андрей нажал кнопку отбоя. В комнате стало очень тихо и очень спокойно.
Марина поставила на стол блюдо с пирожными. Настоящими, из той самой кондитерской. Но никто не прятался за закрытой дверью.
— Мам, а можно мне самое большое, с вишенкой? — спросила Катя.
— Можно, солнышко. Всем можно.
Они сели ужинать. За окном всё так же выл ветер, но в этой квартире наконец-то наступила весна. Горький сахар свекрови навсегда растворился в прошлом, оставив после себя лишь легкий привкус выученного урока: настоящая семья держится не на страхе и контроле, а на честности и куске хлеба, поделенном поровну.
Марина посмотрела на мужа, на счастливых детей и поняла — они победили. А Алевтина Петровна, сидя на вокзале со своим ридикюлем, наверное, впервые в жизни открыла пачку дешевого супа. Кризис, о котором она так долго твердила, наконец-то наступил. Но только для неё одной.
Весна в том году пришла ранняя, стремительная, смывающая серые остатки зимнего уныния бурными ручьями. В квартире Марины и Андрея тоже пахло обновлением — свежей краской, чисто вымытыми окнами и гиацинтами, которые Андрей теперь приносил каждую пятницу.
Жизнь без «чуткого руководства» Алевтины Петровны оказалась на удивление легкой и недорогой. Выяснилось, что если не откладывать тайно по пятьдесят тысяч в «личный фонд», то денег вполне хватает и на качественные продукты, и на новые кружки для детей, и даже на небольшие радости для души.
Андрей на новой должности расцвел. Оказалось, что без постоянного внушения матери о его «неудачливости» и «слабохарактерности», он — блестящий руководитель. На заводе его ценили не только за инженерный гений, но и за человечность. Он знал цену куску хлеба и никогда не забывал, как это — стоять у закрытых ворот с пустым кошельком.
Но тень прошлого всё же иногда ложилась на порог их дома.
Однажды вечером, когда Марина разбирала почту, она нашла в ящике казенный конверт. Это было уведомление из того самого «элитного пансионата» в Крыму. Выяснилось, что Алевтина Петровна всё же попыталась туда заселиться, предъявив фальшивое подтверждение о продаже квартиры. Когда обман раскрылся, её выставили вон, но она успела оставить адрес сына как «гаранта её благополучия».
— Что будешь делать? — спросила Марина, когда Андрей вернулся с работы.
Он молча прочитал письмо. Его лицо больше не искажалось от боли или гнева. Там была лишь спокойная решимость человека, который переболел тяжелым недугом.
— Ничего, Мариша. Я уже всё сделал. Я перечислил ей остаток денег от продажи дачи. Это была честная сделка. Больше я ей ничего не должен. Ни денег, ни своей жизни.
— Ты думаешь, она успокоится?
— Такие люди не успокаиваются. Но они теряют силу, когда лишаются зрителей. А мы больше не её публика.
Алевтина Петровна тем временем обживалась в маленькой комнате в пригороде. Она купила её на те самые деньги, что выплатил ей сын. Комната была чистой, но тесной. Там не было хрустальных сервизов и глубоких кресел. Но самое страшное для неё было другое — там не перед кем было разыгрывать спектакли. Соседи по коридору, тертые жизнью пенсионеры, на её вздохи о «неблагодарном сыне-миллионере» лишь понимающе усмехались:
— У всех дети как дети, Петровна. Может, в консерватории что-то подправить надо было, пока он маленький был?
Она по привычке пыталась экономить на всём, покупая подгнившие овощи, чтобы к вечеру вознаградить себя за «подвиг» пирожным. Но пирожные в местном магазине были сухими, с дешевым маргариновым кремом. Они не имели того вкуса торжества и власти, который был у них в комнате сына. Безвкусный сахар скрипел на зубах, напоминая о том, что она осталась одна в пустоте, которую сама же и создала.
В один из субботних дней Марина и Андрей решили вывезти детей в загородный парк. Дима увлеченно фотографировал на подаренный отцом аппарат первые подснежники, а Катя кормила белок, серьезно объясняя им, что «нужно делиться, а то животик заболит».
Марина смотрела на мужа и видела, как разгладилась морщинка у него на лбу. Он больше не сутулился, ожидая удара или упрека.
— Знаешь, — тихо сказал Андрей, обнимая жену за плечи. — Я тут на днях заходил в ту кондитерскую. Ну, ту самую, из которой мама заказывала...
— И? — Марина улыбнулась.
— Я купил целую коробку таких же «корзинок». Принес в офис, раздал ребятам в конструкторском бюро. Знаешь, они вкусные. Но в них нет ничего особенного. Просто мука, масло и сахар. Я полжизни думал, что это какой-то символ высшего блага, за который нужно платить достоинством. А это просто десерт.
Марина прижалась к его плечу.
— Важно не то, что ты ешь, Андрей. Важно, с кем ты делишь этот хлеб.
Они вернулись домой поздно, уставшие и счастливые. В прихожей Марина заметила на полу клочок бумаги. Кто-то просунул его под дверь. Это была записка, написанная дрожащим, но всё еще каллиграфическим почерком Алевтины Петровны:
«У Катеньки завтра день рождения. Я купила ей платье. Оно в камере хранения на вокзале, ячейка 42. Заберите. Я не приду, я слишком слаба для ваших обид. Но помните, мать у человека одна».
Андрей взял записку. Марина затаила дыхание. Это был классический ход свекрови — вызвать жалость, заставить почувствовать себя виноватыми, снова приоткрыть дверь в их мир.
— Поедешь? — спросила Марина.
Андрей посмотрел на записку, затем на спящую Катю, которую он держал на руках.
— Нет, — сказал он. — У Кати уже есть платье. Мы купили его вместе вчера. А вещи из камер хранения на вокзалах всегда пахнут чужой бедой. Завтра я позвоню в социальную службу. Пусть проверят, как она там. Если ей нужны лекарства или уход — мы оплатим счета напрямую клинике. Но играть в её игры мы больше не будем.
Он скомкал бумажку и бросил её в корзину. Это был последний акт их долгой драмы.
Прошло несколько лет. Дети выросли, почти забыв ту страшную зиму с «пакетными супами». Андрей стал директором крупного холдинга, а Марина открыла свою небольшую студию дизайна.
Алевтина Петровна больше не звонила с угрозами или мольбами. Она нашла себе новое занятие — стала активисткой в совете ветеранов своего района. Там она снова была «в силе»: распределяла путевки, решала, кому полагается продуктовый набор, и с упоением рассказывала новым знакомым о том, как она «героически спасла семью сына от нищеты в великий кризис, а потом благородно ушла в тень, чтобы не мешать молодым».
Она так и не поняла, что произошло. В её мире она осталась святой мученицей. А в мире Марины и Андрея она осталась лишь поучительной историей о том, что даже самая темная зима заканчивается, если в доме есть любовь, а в сердцах — правда.
В день десятилетия их свадьбы они сидели вдвоем на террасе своего нового дома. На столе стоял домашний пирог с брусникой — тот самый, который Марина так любила печь.
— Счастлива? — спросил Андрей, подавая ей чай в тонкой чашке.
— Очень, — ответила Марина. — Знаешь, я недавно видела её фото в местной газете. Она там такая величественная, в том самом каракулевом пальто. Раздает подарки детям из приюта.
Андрей усмехнулся, глядя на закатное солнце.
— Пусть. Каждому свое, Маришка. Она нашла свою аудиторию, а мы нашли друг друга. И знаешь, что самое главное?
— Что?
— В нашем доме больше нет запертых дверей.
И это была истинная правда. В их доме пахло свежим хлебом, детским смехом и честностью. И никакие пирожные мира не могли сравниться с этим простым и ясным вкусом настоящей жизни.
