– Ну что вы, Галина Петровна, стоите на пороге? Проходите, раз уж пришли, только давайте договоримся на берегу: в следующий раз – только по звонку. И желательно не за пять минут до выхода, а хотя бы за день. У нас, знаете ли, своя жизнь, свои планы. Личное пространство – это сейчас очень важно.
Эти слова, произнесенные спокойным, даже немного снисходительным тоном, ударили Галину Петровну сильнее, чем если бы перед ней просто захлопнули дверь. Невестка, Рита, стояла в прихожей, поправляя идеально уложенные волосы, и всем своим видом демонстрировала, что делает огромное одолжение, впуская гостью. А гостья, сжимая в руках пакет с домашними пирожками – еще теплыми, завернутыми в полотенце, – растерянно моргала, пытаясь осознать услышанное.
За спиной Риты маячил сын. Антон переминался с ноги на ногу, прятал глаза и делал вид, что очень заинтересован царапиной на ламинате. Той самой царапиной, которую они обнаружили при приемке квартиры и которую Галина Петровна заставила застройщика устранить, прежде чем подписывать акт.
– Я просто… мимо проходила, – голос предательски дрогнул. – С рынка шла, дай, думаю, занесу. Антоша ведь с капустой любит.
– Спасибо, – Рита аккуратно, двумя пальцами, взяла пакет, словно там было что-то радиоактивное. – Но все-таки, Галина Петровна. Мы взрослые люди. У нас могут быть гости, мы можем отдыхать, в конце концов, мы можем ходить по дому в нижнем белье. А тут вы. Ключи у вас есть на случай пожара или потопа, а не для того, чтобы проверять, помыта ли посуда.
Галина Петровна почувствовала, как к щекам приливает жар. Ей хотелось сказать, что за тридцать лет она ни разу не позволила себе проверить чужую посуду, что воспитание не то. Хотелось напомнить, чьи деньги лежат в фундаменте этих стен, в этом светлом ламинате и в качественной входной двери, замок которой теперь стал для нее преградой. Но она промолчала. Лишь кивнула, стараясь сохранить остатки достоинства, развернулась и нажала кнопку вызова лифта. Сын так и не вышел на площадку, чтобы проводить мать. Дверь за спиной мягко щелкнула, отрезая её от квартиры, которая еще месяц назад казалась главным достижением её жизни.
Домой она шла пешком, не замечая ни слякоти, ни пронизывающего осеннего ветра. В голове крутилась одна и та же мысль: «Личное пространство». Красивое словосочетание, модное. Только вот когда Галина Петровна отказывала себе в отпуске пять лет подряд, когда носила одно и то же пальто, перешивая пуговицы, чтобы оно казалось новее, когда брала дополнительные смены в больнице, где работала старшей медсестрой, о личном пространстве никто не вспоминал.
Квартира эта далась ей кровью и потом. Антон, хороший парень, добрый, но звезд с неба не хватающий, работал менеджером в салоне связи. Зарплата средняя, ипотеку ему бы не дали, а если бы и дали – то на тридцать лет кабалы. Рита, девочка из области, работала администратором в салоне красоты и жила на съемной с подругами, пока не встретила Антона. Когда они поженились, вопрос жилья встал ребром. Жить с ней, с Галиной Петровной, молодежь отказалась наотрез – тесно, да и «характерами не сойдемся». Снимали какую-то клетушку на окраине, отдавая половину бюджета чужому дяде.
Галина Петровна тогда приняла решение. Продала дачу, доставшуюся от родителей, сняла все накопления, которые откладывала «на старость», взяла небольшой кредит, который планировала закрыть за пару лет, и купила эту «двушку». Не в центре, конечно, но в хорошем районе, рядом с парком. Ремонт делали вместе: она клеила обои, Антон стелил пол, Рита выбирала шторы. Галина Петровна радовалась, глядя, как гнездышко обретает уют. Оформила все по уму – дарственную на сына. Чтобы было у парня свое, надежное. Чтобы никто никогда не смог его упрекнуть, что он приживалка.
И вот теперь – «звоните заранее».
Вечер прошел как в тумане. Галина Петровна сидела на кухне своей старенькой «хрущевки», пила остывший чай и смотрела на телефон. Ей хотелось, чтобы Антон позвонил. Чтобы сказал: «Мам, ты не обижайся, Рита просто устала, мы тебя любим». Но телефон молчал. Черный экран отражал только её собственное уставшее лицо.
Шли недели. Галина Петровна честно выполняла требование невестки. Она не приходила без звонка. Более того, она вообще перестала приходить. Звонила раз в три дня, спрашивала, как дела. Антон отвечал односложно: «Нормально, работаем, устаем». Рита трубку не брала или переписывалась в мессенджере сухими фразами: «Спасибо, все хорошо», «Мы заняты», «На выходных уезжаем к друзьям».
Обида, поначалу острая и жгучая, со временем превратилась в тяжелый камень на душе. Галина Петровна пыталась занять себя делами: записалась в бассейн, начала вязать плед, который никому не был нужен, чаще встречалась с бывшими коллегами. Но мысли все равно возвращались к сыну. Неужели он не видит, что происходит? Неужели ему все равно?
Развязка, как это часто бывает, наступила неожиданно и совсем не с той стороны, откуда ждали.
Ближе к Новому году, когда город уже стоял в глухих пробках, а витрины магазинов сверкали гирляндами, у Галины Петровны прорвало трубу в ванной. Авария была мелкая, но неприятная – залило соседей снизу. Сантехник из ЖЭКа, хмурый мужик с запахом табака, перекрыл воду и сказал, что нужно менять разводку, а для этого надо долбить стену. Работы на два дня, грязь, пыль, и, главное – воды нет.
Галина Петровна набрала номер сына.
– Антоша, привет. У меня тут беда небольшая, – начала она, стараясь говорить бодро. – Трубу прорвало, воды нет, все разворотили. Можно я у вас пару дней перекантуюсь? Я мешать не буду, на диванчике в гостиной лягу, мне только помыться да переночевать.
В трубке повисла тишина. Долгая, тягучая. Галина Петровна слышала, как Антон прикрыл микрофон рукой и с кем-то шепчется. Потом голос сына, виноватый и тихий, произнес:
– Мам, тут такое дело… Мы не одни. К нам Ритины родители приехали, из Липецка. На праздники. Они в гостиной расположились. Места совсем нет, сама понимаешь.
– Родители? – переспросила Галина Петровна. – Давно?
– Ну… неделю уже. И еще на неделю останутся. Мам, может, ты в гостиницу? Я денег переведу.
Галина Петровна медленно опустила руку с телефоном. В гостиницу. Сын предлагает матери, подарившей ему квартиру, пойти в гостиницу, потому что в его доме (ее доме, по совести говоря) живут сваты. Те самые сваты, которые на свадьбу подарили молодым комплект постельного белья и тостер, а потом пили за здоровье молодых так усердно, что чуть не подрались с тамадой.
Она не стала кричать, не стала плакать. Просто нажала «отбой». Внутри что-то щелкнуло, словно перегорел предохранитель, отвечавший за бесконечное терпение и всепрощение.
В гостиницу она не пошла. Переночевала у соседки, тети Вали, с которой дружила сорок лет. А наутро, приведя себя в порядок, надев лучшее платье и накрасив губы, вызвала такси.
У подъезда «той самой» квартиры она была в десять утра. Ключ, тот самый, «на случай пожара», лежал в сумочке. Галина Петровна знала, что Антон на работе. А вот Рита брала отпуск перед праздниками, да и гости, судя по всему, дома.
Она не стала звонить в домофон. Открыла дверь своим ключом, поднялась на этаж. Сердце колотилось как бешеное, но руки не дрожали. Она вставила ключ в замок квартиры. Повернула. Замок поддался мягко и бесшумно.
В прихожей пахло жареным луком и чужими духами – резкими, сладкими. Из кухни доносился громкий смех и звон посуды.
– Ой, Ритка, ну ты даешь! – гудел мужской бас. – А свекруха-то твоя, небось, и не знает, что мы тут баринами живем?
– Да ну ее, пап, – голос Риты звучал беспечно. – Она женщина старой закалки, ей скажешь «нельзя», она и сидит. Антон ее выдрессировал, ну, то есть, я ему сказала, как надо, а он передал. Главное – границы выстроить. Квартира-то на Антона записана, значит, наша. А она пусть в своей хрущобе сидит, ей там привычнее.
– И то верно! – поддакнул женский голос, видимо, сватья. – Молодым жить надо, а не стариков нянчить. Слушай, а может, нам эту квартиру продать попозже? И взять трешку в ипотеку? А то тесновато, когда дети пойдут.
– Думаем об этом, мам. Только надо подождать года три, чтобы налог не платить при продаже, – ответила Рита.
Галина Петровна сняла сапоги. Аккуратно поставила их на коврик. Повесила пальто на вешалку, сдвинув чью-то объемную куртку. Поправила прическу перед зеркалом и шагнула в кухню.
Сцена была достойная пера живописца. За столом сидели трое: Рита в шелковом халатике и двое грузных людей – мужчина в майке-алкоголичке и женщина в цветастом платье. Стол ломился от еды, в центре стояла запотевшая бутылка водки, хотя было всего десять утра.
При виде Галины Петровны смех оборвался мгновенно. Сват поперхнулся огурцом, сватья застыла с вилкой у рта, а Рита побледнела так, что стала сливаться с белыми кухонными фасадами.
– Доброе утро, – громко и отчетливо произнесла Галина Петровна. – Приятного аппетита. Не помешала? Ах да, я же без звонка. Нарушила, так сказать, границы.
– Галина Петровна… – пролепетала Рита, вскакивая со стула. – Вы… Как вы вошли?
– Ключом, деточка. Своим ключом от квартиры, которую я купила своему сыну, – она прошла к окну и открыла форточку. – Душно у вас. И луком пахнет.
– Мы… мы не ждали, – вступила в разговор сватья, пытаясь придать лицу выражение оскорбленной добродетели. – Вообще-то, врываться в чужой дом неприлично!
– В чужой? – Галина Петровна обернулась и посмотрела на женщину тяжелым взглядом. – Это вы сейчас в чужом доме. А я – в квартире, за которую я выплачивала кредит, отказывая себе во всем. И которую я подарила сыну, рассчитывая, что у него будет семья, а не проходной двор для родственников, считающих меня пустым местом.
– Это квартира Антона! – визгливо крикнула Рита, теряя самообладание. – По документам! Вы не имеете права! Я полицию вызову!
– Вызывай, – спокойно кивнула Галина Петровна, присаживаясь на единственный свободный табурет. – Давай, звони. Пусть приедут. А заодно позвони Антону. Скажи, что мать пришла. И что если через час здесь будет хоть чей-то дух, кроме твоего, я подаю в суд на отмену договора дарения.
– Это невозможно! – выпалила Рита, но в глазах мелькнул страх. Она не знала законов, но уверенность свекрови пугала.
– Возможно, милая, возможно, – блефовала Галина Петровна, хотя в голове всплывали обрывки статей о том, что дарение отменить крайне сложно, почти нереально, если одаряемый не покушался на жизнь дарителя. Но сейчас важна была не юридическая точность, а психологический перелом. – Я докажу, что меня ввели в заблуждение. Что вы пользуетесь моим бедственным положением. Я найму лучших адвокатов. У меня есть сбережения. Но дело даже не в этом. Дело в том, Рита, что Антон, когда узнает, что ты выгнала его мать, у которой авария в доме, ради того, чтобы твои родители пили тут водку с утра… Как думаешь, кого он выберет?
Это был риск. Галина Петровна не была уверена в сыне на сто процентов. И от этого было страшнее всего.
Рита схватила телефон. Руки у нее тряслись. Она начала набирать номер, но потом вдруг опустила руку. Посмотрела на своих родителей, которые притихли, как мыши под веником, потом на спокойную, прямую как струна свекровь.
– Мам, пап, – тихо сказала Рита. – Идите в комнату. Собирайтесь.
– Чего?! – возмутился отец. – Ритка, ты чего, испугалась этой старой…
– Я сказала, собирайтесь! – рявкнула она так, что даже Галина Петровна вздрогнула. – Вы поедете в гостиницу. Сейчас же.
Родители, бурча и огрызаясь, поплелись в гостиную. Рита осталась стоять посреди кухни. Слезы текли по её щекам, размазывая тушь.
– Вы его настроите против меня, – сказала она, глядя в пол. – Вы всегда этого хотели.
– Глупая ты баба, Рита, – вздохнула Галина Петровна, и вся ее воинственность вдруг исчезла, осталась только усталость. – Я хотела, чтобы у вас было то, чего не было у меня. Легкий старт. Свой угол. Я не приходила к вам месяц. Я не лезла в ваши кастрюли. Я просто хотела иногда видеть сына и знать, что у него все хорошо. А ты решила, что доброта – это слабость.
В этот момент входная дверь открылась. На пороге стоял Антон. Он был бледен, видимо, почувствовал неладное или Рита успела написать ему сообщение до того, как передумала. Или просто сердце подсказало – бывает и такое.
Он увидел сапоги матери. Увидел куртки тестя и тещи, которые те уже суетливо запихивали в чемоданы в коридоре. Прошел на кухню, увидел заплаканную жену и мать, сидящую на табурете с прямой спиной.
– Что здесь происходит? – спросил он, хотя, кажется, уже все понял.
– Твоя мама пришла, – сказала Рита, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – У нее дома авария. Трубу прорвало.
Антон перевел взгляд на Галину Петровну. В его глазах читался стыд. Такой жгучий стыд, что ему было больно смотреть на мать.
– Мам… Ты почему вчера не сказала, что все так серьезно? Что жить негде?
– Я сказала, Антоша. Я сказала, что мне нужно переночевать. А ты предложил мне гостиницу.
Антон опустил голову.
– Прости. Я… я запутался. Рита говорила, что родителям будет неудобно, что места мало… Я идиот.
В коридоре появились сваты с чемоданами.
– Ну, бывайте, родственнички, – буркнул сват. – Нам тут не рады, видать. Ритка, мы на вокзал. Ноги моей тут больше не будет.
– Пап, подожди, я такси вызову… – дернулась было Рита, но Антон остановил ее жестом.
– Я сам вызову. И оплачу гостиницу. Нормальную, в центре. Пусть отдохнут пару дней, город посмотрят, раз уж приехали. А потом – домой.
Когда дверь за сватами закрылась, в квартире повисла тишина. Звенящая, неуютная.
– Садись, Рита, – сказал Антон, указывая на стул. – И ты, мам, сиди. Чай будем пить.
Он сам налил воды в чайник, достал чашки. Те самые, которые Галина Петровна подарила им на новоселье и которые, как она думала, были выброшены или убраны в дальний ящик. Нет, вот они, целые.
– Значит так, – начал Антон, когда все трое сидели за столом. – Я был неправ. Я позволил ситуации зайти слишком далеко. Рита, это моя мама. Она купила эту квартиру. Это факт, который нельзя игнорировать. Она не приходит к нам проверять пыль, она приходит ко мне, к нам. И запрещать ей – это свинство. Свинство, в котором я участвовал своим молчанием.
Рита молчала, теребя пояс халата.
– А ты, мам, – Антон повернулся к Галине Петровне и накрыл ее руку своей. – Ты тоже хороша. Зачем было терпеть? Зачем было исчезать? Нужно было сразу мне вправить мозги.
– Я боялась, – честно призналась она. – Боялась, что ты выберешь жену. Так обычно и бывает. Ночная кукушка, сам знаешь…
– Я не выбираю между вами, – твердо сказал сын. – Вы – моя семья. Обе. И жить мы будем по-человечески. Мама приходит, когда хочет, но звонит. Не за сутки, а просто – «я выхожу». Чтобы мы штаны успели надеть. Рита, это приемлемо?
Невестка подняла глаза. В них больше не было того ледяного высокомерия. Был страх потери и, кажется, понимание.
– Приемлемо, – тихо сказала она. – Галина Петровна, простите за родителей. И за «гостиницу». Это было… перебор. Я просто хотела быть хозяйкой. Сама. Без подсказок.
– Быть хозяйкой – это не значит запирать двери от близких, – мягко ответила Галина Петровна. – Быть хозяйкой – это уметь принимать гостей так, чтобы всем было тепло. Я не буду учить тебя варить борщ, Рита. Честное слово. Но и вы меня со счетов не списывайте.
Ремонт в квартире Галины Петровны затянулся на неделю. Все это время она жила у детей. Спала на диване в гостиной. И, удивительное дело, никто никого не раздражал. Рита, чувствуя вину, старалась быть любезной, а Галина Петровна, мудрая женщина, старалась быть незаметной, но полезной – то рубашки Антону погладит, пока молодежь на работе, то ужин приготовит.
А когда она вернулась к себе, то первым делом выкинула старый плед, который вязала от одиночества. Теперь у нее не было времени на грусть. Рита позвонила через день:
– Галина Петровна, мы тут подумали… Может, вы к нам в воскресенье на обед? Я пирог испекла. По вашему рецепту, с капустой. Только он, кажется, подгорел немного.
– Ничего, – улыбнулась Галина Петровна в трубку. – Подгорел – не сырой. Приеду. И, Рита… спасибо, что позвонила.
Она положила трубку и посмотрела в окно. На улице шел снег, укрывая серый город белым пушистым одеялом. Жизнь продолжалась, и в этой жизни, кажется, наконец-то нашлось место для всех.
Друзья, семейные отношения – это сложный механизм, где каждой детальке нужно притереться. Берегите своих близких и не забывайте, что худой мир всегда лучше доброй ссоры.
Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и делитесь в комментариях: как бы вы поступили на месте героини?