Стеклянные двери загородного особняка распахивались перед гостями, впуская внутрь морозный воздух подмосковного вечера и шлейф дорогих духов. Андрей поправил запонки из белого золота и взглянул в зеркало. Отражение ему нравилось: волевой подбородок, холодный взгляд хозяина жизни, безупречный смокинг. Сегодняшний вечер должен был стать его триумфом — назначение на пост главы строительного холдинга было уже в кармане, осталось лишь закрепить успех среди нужных людей.
Но была одна деталь, которая не давала ему покоя. Деталь по имени Люба.
— Ты всё запомнила? — Андрей вошел в малую гостиную, где его жена стояла у окна.
На Любе было надето черно-белое платье официантки, туго крахмаленный передник и чепчик, скрывающий густые каштановые волосы. Она выглядела нелепо в этом наряде, словно породистая лошадь, запряженная в игрушечную тележку.
— Андрюша, может, не надо? — голос Любы дрожал. — Я ведь могу просто в спальне посидеть, пока гости не разойдутся. Зачем же так… прислугой? Дети ведь увидят.
— Дети спят, — отрезал он, даже не глядя ей в глаза. — И не смей называть меня «Андрюшей» при людях. Для всех ты — нанятая на вечер немая помощница из агентства.
— Почему немая-то? — всхлипнула она.
— Потому что стоит тебе открыть рот, как из тебя лезет твоя деревня! — Андрей резко обернулся, его лицо исказилось от брезгливости. — Твоё «гэкканье», твои присказки, запах навоза, который, кажется, впитался в твою кожу навсегда. Ты — жена большого человека, Люба. Но ты так и осталась дояркой из Заречья. Если ты ляпнешь «чайку откушать» или назовешь замминистра «мил-человеком», моей карьере конец. Поняла?
Люба опустила голову. Она вспомнила, как десять лет назад этот самый Андрей, тогда еще простой прораб, приехавший в их село на стройку, клялся ей в вечной любви под старой ивой. Он тогда обожал её говор, называл его «певучим» и «родным». Куда всё это делось? Город съел его душу, заменив её сухими цифрами и жаждой статуса.
— Поняла, — прошептала она.
— Ни звука. Слышишь? Весь вечер — ни единого звука. Разносишь подносы, кланяешься, улыбаешься краем губ. Если кто-то что-то спросит — просто кивай и показывай на горло, мол, голоса нет. Это твой единственный шанс не опозорить меня сегодня.
Андрей вышел, громко хлопнув дверью. Люба осталась одна. Она подошла к зеркалу и посмотрела на свои руки — натруженные, с крепкими пальцами, которые когда-то умели и корову подоить, и рану перевязать, и детей ласково прижать. Теперь эти руки должны были разносить шампанское тем, кто считал её неодушевленным предметом.
Она вышла в огромный зал, когда первые гости уже наполняли пространство шумными разговорами. Хрустальные люстры сияли так ярко, что резало глаза. Официанты — настоящие, нанятые профессионалы — сновали между приглашенными. Люба взяла тяжелый серебряный поднос.
— Эй, милочка! — окликнул её грузный мужчина в мешковатом пиджаке. — Где тут у вас коньяк покрепче?
Люба замерла. Сердце забилось где-то в горле. Она вспомнила приказ мужа. Прижав руку к шее, она печально покачала говлолй и указала на столик в углу, где стояли элитные напитки.
— О, немая что ли? — хохотнул мужчина, оборачиваясь к спутнице. — Смотри-ка, Андрей даже обслугу подбирает особенную, чтобы лишнего не болтали. Тонкий ход!
Люба шла мимо гостей, чувствуя на себе их оценивающие, но пустые взгляды. Для них она была частью интерьера, вроде напольной вазы или дорогого ковра. Она видела Андрея — он сиял. Он стоял в центре круга влиятельных людей, смеялся их шуткам, сыпал терминами и выглядел воплощением успеха.
В какой-то момент к нему подошла эффектная блондинка в платье, которое стоило больше, чем весь дом родителей Любы в деревне. Это была Элеонора, дочь его главного партнера. Люба знала её — Андрей часто задерживался на «совещаниях» именно с ней.
— Андрей, дорогой, — Элеонора коснулась его плеча, — твой прием просто чудесен. Но не кажется ли тебе, что эта официантка… та, что не говорит… как-то слишком пристально на нас смотрит? У неё какой-то… тяжелый взгляд.
Андрей мельком глянул на жену, которая в этот момент поправляла салфетки на фуршетном столе.
— Не обращай внимания, Эля. Она просто из провинции, дикая еще. Взял её по знакомству, из жалости. Зато исполнительная и, главное, молчаливая. Тишина — это то, чего мне так не хватает дома.
Слова мужа больно полоснули по сердцу. «Из жалости». «Дикая». Люба сжала края подноса так, что побелели костяшки пальцев. Она терпела это ради детей — семилетнего Вани и маленькой Машеньки. Она хотела, чтобы у них было будущее, чтобы они ни в чем не нуждались. Если цена этому — её унижение, она была готова платить.
Но она еще не знала, что настоящая цена окажется гораздо выше.
Ближе к полуночи, когда основная часть официальных речей была произнесена, Андрей и Элеонора незаметно ускользнули на террасу, прикрытую тяжелыми бархатными шторами. Люба, которой велели обновить запахи льда в малом баре рядом с террасой, оказалась совсем рядом.
Сквозь щель в шторах она увидела их силуэты.
— Когда ты уже закончишь этот фарс? — голос Элеоноры звучал капризно. — Мне надоело делить тебя с этой серой мышью.
— Потерпи еще немного, — голос Андрея был тихим, но отчетливым. — Как только бумаги по назначению будут подписаны, я подам на развод.
— А дети? Ты же говорил, что она в них души не чает. Она просто так их не отдаст.
Андрей холодно усмехнулся, и этот смех заставил Любу похолодеть.
— Дети останутся со мной. У неё нет ни работы, ни образования, ни гроша за душой. Я выставлю её психически нестабильной. Скажу, что она месяцами не разговаривает — у меня сегодня целый зал свидетелей будет, которые подтвердят, что она «немая». Я отправлю её обратно в деревню с одним чемоданом, а Ваня и Маша будут расти в правильной среде. С тобой, Эля.
Люба почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Гнев, копившийся годами — за каждое высмеянное слово, за каждое требование молчать, за каждую холодную ночь — вдруг превратился в раскаленную лаву.
Она больше не была «дикой дояркой». Она была матерью, у которой решили отнять самое дорогое.
Люба поставила поднос на столик. Медленно, не снимая официантского чепчика, она отодвинула тяжелую штору и вышла на свет, прямо в центр залы, где музыка как раз затихала для очередного тоста.
Зал замер. Андрей, все еще стоявший в дверях террасы с бокалом дорогого коньяка, застыл, не доведя руку до губ. Он смотрел на жену, и в его глазах медленно разгорался пожар ярости, смешанный с ледяным страхом. Он попытался сделать шаг к ней, чтобы схватить за локоть и утащить в темноту коридоров, но было поздно.
Люба стояла посреди золоченого зала, и в свете огромных люстр её простое лицо казалось высеченным из камня. Она медленно подняла руки и одним движением сорвала с головы крахмальный чепчик. Густые каштановые волосы рассыпались по плечам, нарушая образ покорной прислуги.
— Ну что, Андрей свет-Васильевич, — голос её, чистый, сильный и глубокий, раскатился по помещению, ударяясь о хрусталь подвесок. — Долго ли ты еще за моей спиной судьбы вершишь?
В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как шипит пузырьками шампанское в бокалах гостей. Замминистра, только что собиравшийся отпустить шутку, замер с открытым ртом. Элеонора, выплывшая вслед за Андреем с террасы, побледнела и судорожно вцепилась в его рукав.
— Ты… ты что творишь? — прошипел Андрей, пытаясь сохранить на лице подобие улыбки для гостей. — Уйди немедленно. Ты больна, у тебя бред… Господа, извините, у помощницы случился приступ…
— Приступ честности у меня случился, — перебила его Люба, делая шаг вперед. — Глядите, люди добрые, на хозяина вашего нового! Глядите, как он успех свой строит. На лжи, на горбу чужом, да на детских слезах.
Она обернулась к гостям, и её взгляд, еще час назад покорно опущенный в пол, теперь жег каждого встречного.
— Вы думали, я немая? Нет, это он мне язык приказал прикусить, чтоб я его «светлость» перед вами не опозорила. Стыдится он меня! Стыдится, что я хлеб печь умею, что я детей его в муках рожала, пока он по кабинетам карьеру высиживал. Ему куклу подавай безголосую, чтоб только головой кивала да в рот заглядывала.
— Замолчи! — Андрей сорвался на крик, теряя самообладание. Он бросился к ней, но дорогу ему неожиданно преградил тот самый грузный мужчина в мешковатом пиджаке, который в начале вечера искал коньяк.
— Погоди, Андрей, — басом проговорил мужчина, кладя тяжелую ладонь ему на плечо. — Дай женщине договорить. Уж больно слог у неё… не городской, зато живой.
Люба благодарно кивнула защитнику и продолжила, глядя прямо в побелевшее лицо мужа:
— Ты, Андрюша, за моей спиной уже и деток наших поделил? В деревню меня сослать решил, как ветошь ненужную? Психической меня выставить хочешь, чтоб в суде детей отобрать? А вы слышали, гости дорогие, с кем он наследников своих растить собрался? С этой вот вертихвосткой, что чужие семьи разбивает?
Она указала пальцем на Элеонору. Та вспыхнула, её лицо пошло красными пятнами.
— Это возмутительно! — взвизгнула Элеонора. — Андрей, сделай же что-нибудь!
— А что он сделает? — горько усмехнулась Люба. — Он ведь только со слабыми смел. Только с той, кто его любила и во всем поддерживала. Ты ведь, Андрей, когда в город приехал, за душой ни гроша не имел. Кто тебе первые чертежи помогал чертить по ночам? Кто у отца моего деньги на твой первый подряд вымаливал? Всё забыл?
Андрей чувствовал, как рушится его тщательно выстроенный мир. Он видел, как меняются лица его партнеров — от недоумения к брезгливости. В их кругах разводы были делом обычным, но такая низость, такое мелочное тиранство по отношению к матери собственных детей презиралось даже самыми циничными дельцами.
— Я тебе не вещь, Андрей, — твердо сказала Люба, и в её говоре теперь слышалась не «деревня», а первозданная сила земли. — И дети мои — не мебель, которую можно из угла в угол переставлять. Ты хотел, чтобы я молчала? Я молчала долго. Терпела, когда ты меня стыдился, когда ты голос на меня повышал, когда ты домом командовал, как казармой. Но за детей я тебе кадык выгрызу.
Она подошла к столу, взяла полный бокал шампанского и, не отрывая взгляда от мужа, медленно вылила его на безупречный персидский ковер.
— Вот так и жизнь наша с тобой утекла. В песок, в грязь.
— Убирайся, — прохрипел Андрей. — Сейчас же вон из моего дома.
— Твоего? — Люба рассмеялась, и этот смех был страшнее любого крика. — Ты забыл, на чье имя этот участок записан был, когда мы его у сельсовета выкупали? Ты забыл, чьи доли в твоей компании оформлены на «верную жену», чтобы налоги обходить? Ты так боялся моего говора, что сам же мне всё в руки и отдал, считая меня дурой неграмотной.
В зале повисла звенящая тишина. Андрей пошатнулся. Он действительно совершил эту ошибку — в своей гордыне он считал Любу лишь послушным инструментом, неспособным на самостоятельный шаг.
— Я ухожу, — сказала Люба, сбрасывая с плеч форменный передник. — Но ухожу не одна. И не с чемоданом, как ты мечтал. Я забираю детей, и я забираю свою долю правды. А ты оставайся здесь. Со своим успехом, со своим хрусталем и со своей пустотой.
Она повернулась спиной к мужу и к замершей толпе. Её походка была легкой и уверенной, словно она скинула с себя пудовые цепи.
— Любовь Петровна! — окликнул её тот самый мужчина в пиджаке. — Если помощь в суде понадобится или с жильем на первое время — вот моя карточка. Негоже такой женщине пропадать.
Люба обернулась, едва заметно улыбнулась и взяла карточку.
— Спасибо, мил-человек. Я уж как-нибудь сама. У нас в Заречье говорят: «Своя ноша не тянет, а правда — она и в воде не тонет».
Она вышла из зала, и за её спиной начали раздаваться первые шепотки, которые скоро переросли в гул осуждения. Андрей стоял посреди своего триумфа, который в одно мгновение превратился в его позор.
Андрей стоял посреди зала, словно соляной столп. Гости, еще недавно искавшие его расположения, теперь обходили его стороной, как зачумленного. Музыка смолкла, и лишь звон столового серебра о фарфор казался оглушительным. Элеонора, почуяв, что корабль идет ко дну, бочком-бочком пробиралась к выходу, стараясь не встречаться взглядом с бывшим фаворитом.
— Господа, это лишь недоразумение! — выдавил из себя Андрей, обращаясь к пустоте. — Женские эмоции, сами понимаете...
Но никто не хотел понимать. Замминистра, сухо кивнув, направился к гардеробу, а за ним потянулись и остальные. Через полчаса в огромном особняке остались только хозяин, разбитые надежды и горы недоеденных деликатесов.
А Люба в это время уже была наверху. Она не плакала — на слезы не осталось ни времени, ни сил. В детской пахло теплым молоком и лавандой. Ваня спал, раскинув руки, а маленькая Маша посапывала, обнимая плюшевого зайца.
— Вставайте, родные мои, — тихо прошептала Люба, касаясь прохладной щеки сына. — Поедем к бабушке. На волю поедем.
— Мам, а почему ты в такой странной одежде? — спросил Ваня, протирая глаза и глядя на черно-белое платье официантки, которое Люба еще не успела сменить.
— Это маскарад закончился, сынок. Больше в прятки играть не будем.
Она быстро покидала в дорожные сумки самое необходимое: смену белья, детские книжки, документы, которые предусмотрительно спрятала в двойное дно ящика еще месяц назад, когда в сердце впервые поселился холодный сквозняк подозрения. Она накинула старое пальто — то самое, в котором приехала из деревни и которое Андрей требовал выбросить. Теперь оно казалось ей единственной честной вещью в этом доме.
Когда они спускались по черной лестнице, внизу послышались тяжелые шаги. Андрей ждал их в холле. Его лицо, багровое от выпитого коньяка и пережитого позора, выглядело устрашающе.
— Никуда ты не пойдешь, — прохрипел он, преграждая путь к двери. — Ты думаешь, устроила цирк и победила? Я тебя в порошок сотру. Завтра же юристы подадут иск о твоей недееспособности. Ты — никто, Люба. Ты — пыль на моих ботинках.
Люба поставила сумки на пол и закрыла детей собой.
— Отойди, Андрей. Не пугай ребят. Ты уже всё сказал там, в зале. Больше я тебя не слушаю.
— Ты сгниешь в своей деревне! — он замахнулся, но его рука дрогнула. В глазах жены он увидел не страх, а такую бездонную ледяную решимость, что в горле пересохло. — Ты хоть понимаешь, что ты потеряла? Деньги, статус, этот дом!
— Я здесь только совесть свою теряла, Андрюша. Каждый день по капле. А теперь вот, кажется, нашла.
Она решительно отодвинула его плечом — он даже не сопротивлялся, опустошенный собственным бессилием — и вышла в морозную ночь. Такси, вызванное заранее, уже ждало у ворот.
Дорога до Заречья заняла пять часов. Ваня и Маша уснули на заднем сиденье, а Люба смотрела в окно на мелькающие заснеженные ели. В голове набатом били его слова о «немой официантке». Как же долго она позволяла ему убеждать себя в собственной неполноценности! Как легко поверила, что её корни — это позор, а не сила.
Деревня встретила их предутренним синим туманом и дымом из печных труб. Родной дом, крепкий, пятистенный, стоял на пригорке. Мать Любы, Марья Степановна, вышла на крыльцо в накинутом на плечи платке, будто чувствовала беду.
— Приехала всё-таки... — вздохнула мать, принимая из рук дочери сонного внука. — Сердце-то у меня зашлось еще вчерась. Проходи, дочка. Печь натоплена.
В доме пахло печеным хлебом и сушеными травами — запахами, которые Андрей называл «нищенскими». Люба села за тяжелый дубовый стол, покрытый вязаной скатертью, и только здесь, в тишине родных стен, её наконец прорвало. Она плакала долго, навзрыд, выплакивая годы унижений, притворства и страха за будущее.
— Будет тебе, Любаша, — мать гладила её по голове шершавой рукой. — Правда — она как рожь: сквозь любой асфальт прорастет, коли корень крепкий.
Прошла неделя. Андрей не объявлялся, но Люба знала — это затишье перед бурей. Она не сидела сложа руки. Документы, которые она забрала с собой, подтверждали её право на добрую половину активов мужа. Но дело было даже не в деньгах.
В один из вечеров в калитку постучали. На пороге стоял тот самый мужчина с банкета — Степан Ильич, крупный столичный застройщик, которого Андрей всегда побаивался за прямоту и крутой нрав.
— Не ждали? — прогудел он, снимая каракулевую шапку. — Извини, Любовь Петровна, что без приглашения. Еле адрес твой выправил у секретарей.
— Проходите, Степан Ильич. Чайком не обидим, — ответила Люба, ничуть не смутившись.
Гость сел на лавку, оглядел чистую горницу с интересом.
— А я ведь зачем приехал... Андрей твой совсем с катушек съехал. Пьет, на работу не выходит, орет на всех, что его предали. Назначение его, сама понимаешь, отменили. Нам в руководстве истерики и скандалы не нужны. Нам люди нужны надежные, со стержнем.
Он помолчал, прихлебывая чай из блюдца.
— Ты на банкете про доли в компании говорила. Это правда?
— Истинная правда, — Люба достала из папки бумаги. — Андрей на меня и землю записывал, и счета открывал, когда от проверок бегал. Думал, я подпишу что угодно, не глядя. А я в тишине своей много чего изучила. Читать-то я умею, Степан Ильич, и считать тоже.
— Вот и ладно, — Степан Ильич хлопнул ладонью по столу. — В общем, расклад такой. Мы Андрея из дел выводим. Акционеры требуют чистоты. Твои бумаги дают тебе право голоса. Я предлагаю сделку: мы помогаем тебе с лучшими адвокатами, чтобы детей отстоять и развод по совести провести, а ты передаешь право управления своими долями нашему фонду. Но! С процентом, который позволит тебе и детям не то что в деревне — в любой точке мира жить безбедно.
Люба посмотрела в окно, где на ветке сидела красногрудая птица.
— В любой точке мира не хочу, Степан Ильич. Мне здесь дышится хорошо. А вот за детей поборюсь. Только одно условие у меня есть.
— Какое же? — прищурился гость.
— Пусть Андрей знает, от кого помощь пришла. Пусть знает, что та, чьего голоса он так боялся, теперь его судьбу решает.
Степан Ильич рассмеялся, да так громко, что зазвенели стекла в буфете.
— Ну, девка, ну характер! Права была твоя мать — корень у тебя крепкий. Быть по-твоему.
Когда Степан Ильич уехал, Люба вышла во двор. Снег искрился под луной, а в сарае мирно вздыхала корова — мать всё-таки не выдержала и снова завела хозяйство. Люба глубоко вдохнула морозный воздух. Она знала, что впереди суды, грязные сплетни и борьба, но страха больше не было.
Она вспомнила, как Андрей заставлял её репетировать молчание перед зеркалом. Теперь она поняла: он не её говора боялся. Он боялся её силы, которую не смог ни купить, ни сломать.
— Ну что, Андрей Васильевич, — тихо сказала она в пустоту зимней ночи. — Начинается новый банкет. Только теперь музыку заказываю я. И на этом празднике молчать я больше не буду.
Зал суда встретил их суровым холодом казенных стен и запахом старой бумаги. Для Андрея этот день должен был стать последней попыткой вернуть ускользающую власть. Он явился в сопровождении троих адвокатов в дорогих костюмах, которые напоминали гончих псов, готовых вцепиться в горло любому по первому знаку хозяина. Сам Андрей выглядел скверно: под глазами залегли темные тени, а руки, которые он пытался спрятать в карманах пиджака, мелко дрожали.
Люба пришла одна. На ней было простое, но элегантное темно-синее платье, волосы уложены в аккуратный узел. Никаких кружев, никаких передников — перед судом стояла женщина, которая знала себе цену.
— Истец утверждает, — начал главный адвокат Андрея, вальяжно прохаживаясь по залу, — что ответчица, Любовь Петровна, не способна обеспечить детям надлежащее воспитание. Мы имеем десятки показаний свидетелей, присутствовавших на недавнем приеме, которые подтвердят: женщина страдает тяжелым психическим расстройством, проявляющимся в длительных периодах полной немоты, сменяющихся вспышками неконтролируемой агрессии и бредом преследования.
Андрей довольно закивал, глядя в пол. Он верил, что его план сработает: если признать её безумной, все её претензии на имущество и детей рассыплются в прах.
— Более того, — продолжал адвокат, — ответчица намерена увезти детей в условия, непригодные для жизни — в полуразрушенный деревенский дом, лишая их медицинской помощи и образования. Мы требуем полной опеки для отца и принудительного медицинского освидетельствования матери.
Судья, пожилая женщина с усталыми глазами, посмотрела на Любу.
— Ответчица, вам есть что сказать? Напоминаю, вы имеете право на адвоката.
Люба медленно встала. Она не смотрела на юристов, она смотрела прямо в глаза Андрею, пока тот не отвел взгляд.
— Спасибо, Ваша честь. Я буду говорить сама. Мой муж, — она выделила это слово горькой усмешкой, — очень старался, чтобы я разучилась говорить. Он годами внушал мне, что мой голос — это шум, что мои мысли — это глупость, а моё происхождение — клеймо позора. Он действительно нанял свидетелей, которые видели меня «немой». Но они не видели болезни. Они видели результат его приказа.
Она сделала шаг к судейскому столу, и в её походке была стать человека, который больше ничего не боится.
— Вот здесь, в этой папке, — Люба положила на стол кипу бумаг, — не только мои медицинские справки из районной больницы, подтверждающие моё полное здоровье. Здесь — выписки по счетам компании «Строй-Инвест». Андрей Васильевич так увлекся игрой в великого комбинатора, что оформлял все сомнительные сделки и активы на «неграмотную деревенскую бабу», которая, по его мнению, не смыслит в цифрах.
Адвокаты Андрея переглянулись. В их глазах мелькнула тревога.
— Я не просто «доярка», как он любит меня называть, — голос Любы зазвучал во всю силу, заполняя пространство зала. — Я человек, который десять лет вел его тыл. Пока он развлекался с любовницами и строил из себя аристократа, я изучала документы, которые он приносил домой на подпись. Я знала каждый его шаг. И если суд захочет узнать, откуда у честного строителя взялись офшорные счета в обход налоговой — я с радостью предоставлю все ключи и пароли.
— Это ложь! Шантаж! — вскочил Андрей, его лицо побагровело. — Она всё врет! Она украла эти бумаги!
— Тишина! — судья резко ударила молотком. — Сядьте, господин истец.
Люба продолжала, и её «деревенский говор», который так бесил мужа, теперь казался песней правды среди фальшивых нот.
— Что касается детей… Мой сын Ваня за эту неделю в деревне впервые перестал заикаться. Потому что там на него не орут за неправильно поставленную вилку. Моя дочь Маша спит по ночам спокойно, потому что не слышит, как отец унижает её мать. Андрей не любит детей. Он любит их как декорацию к своему успеху. Как дорогие часы или машину. Но дети — не вещи. Они чувствуют любовь кожей, а не кошельком.
Она замолчала, и в зале повисла та самая тишина, которая когда-то была её тюрьмой, а теперь стала её союзницей.
— Я не прошу лишнего, — тихо закончила Люба. — Я прошу раздела по закону и права растить детей там, где их не будут стыдиться. А Андрею… Андрею я желаю когда-нибудь найти ту тишину, которую он так искал. Только боюсь, она ему не понравится, когда в ней не останется никого, кто бы его любил.
Решение суда было коротким. Иск Андрея об опеке был отклонен. На основании представленных Любой документов было инициировано отдельное расследование о финансовых махинациях холдинга.
Когда они вышли на крыльцо суда, Андрей попытался схватить её за плечо.
— Ты думаешь, ты победила? Ты уничтожила меня! У меня всё отберут! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?
Люба аккуратно сняла его руку со своего плеча. Она посмотрела на него — не с ненавистью, а с какой-то бесконечной, выжженной жалостью.
— Я тебя не уничтожала, Андрей. Ты сам это сделал, когда решил, что успех стоит того, чтобы предать родную кровь. Ты так боялся моего голоса… Надеюсь, теперь ты его запомнишь навсегда.
Она спустилась по ступеням, где её ждал старый «УАЗик» соседа по деревне. Ваня и Маша прильнули к окну, махая ей руками.
Эпилог
Прошел год.
Заречье преобразилось. На деньги, полученные при разделе имущества, Люба не стала строить себе замок. Она выкупила заброшенную ферму и открыла небольшую сыроварню. Её сыры быстро стали известны во всей области — «от немой хозяйки», как в шутку называли их люди, хотя Люба больше никогда не молчала. Она помогала сельской школе, восстановила клуб, и её слово теперь значило в районе больше, чем указы чиновников.
Андрей потерял всё. Скандал и финансовые проверки лишили его должности и имущества. Элеонора исчезла из его жизни в тот же день, когда арестовали его счета. Говорили, его видели в городе — постаревшего, неприкаянного, работающего мелким клерком в какой-то конторе.
Однажды вечером Люба сидела на крыльце своего дома. Дети играли в саду, в воздухе пахло скошенной травой и зрелыми яблоками. К дому подъехала дорогая машина. Из неё вышел Степан Ильич.
— Ну как ты, Любовь Петровна? — улыбнулся он, присаживаясь рядом. — Не жалеешь, что в город не вернулась? Могли бы такой бизнес в столице развернуть.
Люба посмотрела на закат, который окрашивал реку в багряные тона, и глубоко вздохнула.
— Знаешь, Степан Ильич, — ответила она певуче, с той самой неповторимой ноткой в голосе, которую когда-то пытались задушить. — В городе много шума, да мало смысла. А здесь я каждый день слышу, как душа растет. Счастье — оно ведь не в том, чтобы тебя все слушали. Счастье в том, чтобы тебе было что сказать тем, кто тебе дорог. И чтобы тебя за эти слова не судили, а обнимали.
Она встала, поправила платок и крикнула детям:
— Ваня, Маша! Пойдемте ужинать, оладушки поспели!
И этот голос, сильный, спокойный и свободный, летел над полями, над лесами, над всей её новой жизнью, в которой больше не было места лжи и тишине.
