Когда заканчиваются асфальт, мобильная связь и последние признаки цивилизации, начинается настоящая тундра. Там, где ветер сбивает с ног, а горизонт сливается с небом, стоят чумы. Не декорации для туристов, а жилища людей, для которых кочевая жизнь, не экзотика, а единственно возможный способ существования.
Здесь просто живут. Молча, размеренно, без пафоса.
Эти стойбища не найти на картах. Сюда не приезжают экскурсионные группы, здесь не позируют для фотографий в национальных костюмах. Здесь просто живут. Молча, размеренно, без пафоса. И главное, что определяет эту жизнь, олени.
Дом на жердях
Чум собирается за три часа. Сорок длинных шестов, связанных наверху, образуют конус. Поверх натягивают покрышки, зимой оленьи шкуры, летом брезент или старые ткани. Внутри земля, покрытая ветками и оленьими шкурами. В центре железная печка, труба которой торчит через верхушку. Вот и весь дом.
Пространство делится на зоны без видимых границ. У входа место для обуви и рабочих вещей. Напротив двери, в самой дальней части, женская половина, где готовят еду и хранят посуду. Справа от входа мужская, где лежат инструменты, аркан, нож. Спят все там же, где живут, просто расстилают шкуры поплотнее.
Мебели почти нет. Низкий столик, пара ящиков вместо стульев. Всё остальное лишнее. Когда через неделю или месяц придёт время переезжать на новое пастбище, весь скарб должен уместиться в нарты.
Ничего случайного. Только то, что можно увезти с собой.
Тундра как офис
Рабочий день начинается с проверки стада. Олени пасутся сами, но их нужно считать, следить, чтобы не разбрелись, отгонять от опасных мест. Зимой, от наледи, летом, от болот.
Работа молчаливая. Оленеводы общаются между собой редко и коротко. Не потому что необщительные, просто незачем. Когда каждый знает своё дело, слова становятся излишними. Движения точные, без суеты. Кинул аркан, олень пойман. Поправил упряжь, нарты поехали.
Олень здесь, всё. Транспорт, еда, одежда, материал для жилища. Из шкур шьют малицы, верхнюю одежду мехом внутрь. Из сухожилий делают нитки. Из рогов рукоятки для ножей. Мясо едят сырым, мороженым, вареным. Кровь пьют тёплой, прямо после забоя, она спасает от цинги.
Стадо в сто голов, это минимум для выживания семьи. Триста, уже достаток. Тысяча, богатство. Но главное не количество, а качество: сильные ездовые, дойные важенки, племенные быки. Оленевод знает каждое животное в лицо, помнит родословную, характер.
Без магазинов и больниц
Ближайший посёлок, в ста пятидесяти километрах. Туда ездят раз в два-три месяца за мукой, солью, чаем, патронами. Остальное даёт тундра и стадо.
Болеют редко. Возможно, дело в движении и морозе, где воздух звенит от холода, микробы не выживают при минус сорока. Или в питании, сырое мясо, ягоды, рыба. Но если случается что-то серьёзное, выбора нет: либо сам справишься, либо повезут в посёлок на упряжке. Вертолёт вызвать можно, но связи нет, а если и есть, погода не всегда позволяет взлететь.
В тундре помощь не вызывают. До неё добираются.
Дети растут в чуме до школьного возраста. Потом их отправляют в интернат в посёлке. Видятся с родителями раз в год, на каникулах. Многие потом не возвращаются в тундру, привыкают к теплу, свету, магазинам. Остаются в городах, работают на стройках, в портах.
Те, кто возвращается, возвращаются навсегда. Потому что городская жизнь для них, как чужая одежда. Неудобная, тесная, непонятная.
Календарь по снегу
Времена года здесь измеряют не месяцами, а событиями. Отёл важенок, весна. Переход на летние пастбища, начало лета. Гон оленей, осень. Забой на мясо, зима.
Зимой световой день длится три часа. Остальное время полумрак или полная темнота. Температура опускается до минус пятидесяти. Печку в чуме топят круглосуточно, дрова привозят из посёлка или собирают плавник по берегам рек.
Летом обратная картина. Солнце не заходит, воздух дрожит от света, спать невозможно, приходится завешивать вход в чум. Зато появляются ягоды, морошка, голубика, брусника. Их собирают вёдрами, замораживают, сушат. Зимой добавляют в чай вместо сахара.
Комары летом, отдельное испытание. Тучи. Буквально. Олени от них сходят с ума, сбиваются в кучу, трутся друг о друга. Люди мажутся солидолом, носят накомарники. Но насекомые всё равно находят щели, залезают под одежду, в глаза, в уши.
Осень, самое короткое время года. Две недели, когда тундра становится рыжей, а утром на шкурах в чуме появляется иней. Потом снова зима.
Без зрителей
Настоящие стойбища не похожи на этнодеревни, куда привозят туристов. Там всё чисто, аккуратно, нарядно. Здесь грязь, запах оленей, окровавленные шкуры на растяжках, кучи хвороста.
Жизнь здесь не показывают. Её проживают.
Никто не надевает расшитую ягушку для красоты. Одежда рабочая, залатанная, пропахшая дымом. Лица обветренные, руки в трещинах.
Никто не поёт горловым пением для гостей. Поют для себя, редко, обычно старики. Молодые больше молчат.
Детей не выставляют напоказ. Они играют в стороне, возятся с щенками, катаются с невысоких сопок на оленьих шкурах. Учатся ставить силки на куропаток, управлять нартами, разделывать тушу.
Жизнь течёт своим чередом, по законам, которые старше любых границ и государств. Здесь не задумываются о том, как это выглядит со стороны. Здесь просто делают то, что нужно: пасут оленей, чинят нарты, топят печь, варят мясо.
И когда пастбище истощается, собирают чум, грузят скарб и уходят дальше. В тундру, которая одновременно и дом, и работа, и смысл. Без камер, без туристов, без объяснений.
А вы смогли бы прожить хотя бы один сезон в такой тишине?
Если тема откликнулась, можно подписаться на канал и поделиться своим мнением в комментариях.