– Мама, ты не спишь? – голос Марины звучал как-то напряженно, словно она долго решалась набрать номер.
– Нет, доченька, еще нет. Что случилось?
– Мам, ты знаешь, я даже не знаю, как сказать. Такая неловкость получилась. – Марина замолчала, и в трубке послышалось что-то похожее на всхлип. – Сережа на работе задержался, а мне хозяйка квартиры только что позвонила. Говорит, если до завтрашнего утра не внесем за аренду, расторгнет договор. У нее там какие-то свои проблемы, родственники приезжают, короче, нам выселяться придется.
Анна Петровна почувствовала, как внутри все сжалось. Она опустилась на край кровати, прижимая трубку к уху.
– Как выселяться? Совсем? А Сережа разве...
– Он деньги отложил, но карту вчера заблокировали. Какой-то сбой в банке. До понедельника не разблокируют. А сегодня пятница. Понимаешь, мам? Мы просто на улице окажемся. С вещами. – Голос Марины дрожал. – Я тебя не хотела беспокоить, честное слово. Знаю, у тебя пенсия маленькая. Но куда нам деваться? Мы же потом вернем, как только Сережина карта заработает. В понедельник сразу.
Анна Петровна встала и подошла к окну. За стеклом плыла темнота спального района, редкие огни в окнах напротив. Она провела рукой по горлу, там стоял ком.
– Сколько нужно, доченька?
– Двадцать пять тысяч. Я понимаю, это много, но...
– Хорошо. Я сейчас переведу. У меня есть.
– Правда? Мамочка, ты наша спасительница! – Голос Марины сразу стал легче, почти радостным. – Мы в понедельник сразу вернем, обещаю!
После того как Анна Петровна положила трубку и перевела деньги через телефон, она долго стояла у окна. Двадцать пять тысяч. Это почти вся пенсия. Она хотела купить новые капли для глаз, врач говорил, что старые уже не помогают. И туфли бы не помешали, в этих подошва совсем стерлась. Но ничего, перебьется как-нибудь. Главное, чтобы дети не на улице оказались.
Она легла в постель, но сон не шел. В голове крутились мысли. Сережа всегда был ответственным мальчиком. Наверное, и правда какая-то путаница в банке. Бывает же такое. А Марина, бедная, совсем извелась небось. Хорошо, что позвонила, а то сидела бы, переживала одна.
Анна Петровна повернулась на бок и посмотрела на тумбочку, где стояла фотография в деревянной рамке. Молодой Сережа, еще студент, улыбается в камеру. Как быстро время летит. Вот уже сорок два ему.
Утром она проснулась с головной болью и поняла, что давление, наверное, поднялось. Таблетки кончились позавчера. Надо было в аптеку сходить, но она все откладывала. Теперь придется потерпеть до следующего месяца. Деньги на лекарства ушли Сереже.
Анна Петровна умылась холодной водой, надела домашний халат и пошла на кухню. Заварила чай, достала из холодильника кусочек вчерашнего хлеба, намазала его тонким слоем масла. Ела медленно, глядя в окно. День был серый, моросил дождь.
Она вспомнила, как три года назад Петр Иванович еще был жив. Они вместе завтракали, он читал газету вслух, она слушала, кивала. Потом инфаркт. Внезапно. Врачи ничего не успели сделать. И вот уже три года она одна. Сережа приезжал на похороны, потом на поминки. С тех пор виделись редко. То он занят, то Марина себя плохо чувствует. Анна Петровна не обижалась. У молодых своя жизнь. Главное, что они рядом, в том же городе.
Через две недели Марина позвонила снова.
– Мама, прости, я опять с просьбой. – Голос невестки был виноватым, почти шепотом. – Холодильник сломался. Совсем. Мастер говорит, ремонт бесполезен, надо новый покупать. А у нас денег нет совсем. Сережа зарплату только через неделю получает.
– А те деньги, что я переводила? – Анна Петровна осторожно спросила, стараясь не показаться назойливой.
– Мам, ну мы же за квартиру отдали. Ты забыла?
– Да, конечно. Извини, доченька. А сколько холодильник стоит?
– Ну самый простой тысяч восемнадцать. Но если нет, мы как-нибудь потерпим. Только продукты портятся. Вчера курицу выбросить пришлось. Жалко так.
Анна Петровна сжала губы. Восемнадцать тысяч. Это больше половины пенсии. Но как же они без холодильника? Лето на дворе, жара.
– Я переведу сегодня.
– Правда? Ой, мам, ты такая добрая! Мы тебе обязательно вернем!
Положив трубку, Анна Петровна прошла в комнату и открыла старый комод. В дальнем ящике, под бельем, лежал конверт с деньгами. Она копила на зиму, на всякий случай. Теперь пришлось достать оттуда. Пересчитала купюры, перевела Марине.
Вечером она варила себе гречневую кашу на воде. Масло экономила. Хлеб тоже. Вместо чая заваривала травы, которые собирала еще прошлым летом на даче у знакомых.
Телефон молчал несколько дней. Анна Петровна хотела позвонить сама, узнать, как дела, купили ли холодильник, но боялась показаться навязчивой. Молодым и так нелегко, зачем их дергать.
В субботу утром она решила прибраться в квартире. Вытирала пыль, мыла полы. Работа отвлекала от мыслей. Когда дошла до шкафа в прихожей, случайно задела старое пальто Петра Ивановича. Оно висело там уже три года. Она никак не могла решиться выбросить. Взяла пальто в руки, прижала к лицу. Запах выветрился давно, но ей казалось, что она все еще чувствует его.
Слезы потекли сами собой. Она присела на табуретку, держа пальто на коленях, и тихо плакала. Не от горя даже. Просто от одиночества. Хотелось, чтобы кто-то был рядом. Чтобы можно было поговорить, пожаловаться, услышать в ответ что-то теплое.
Но Петра Ивановича нет. А Сережа занят. И это нормально. Так и должно быть. Дети вырастают, уходят в свою жизнь. Родители остаются одни. Все правильно.
Она вытерла глаза, повесила пальто обратно и пошла заваривать чай.
Через месяц позвонил Сережа. Анна Петровна так обрадовалась, что чуть не уронила телефон.
– Мама, как дела?
– Хорошо, сынок, хорошо. А у вас?
– У нас тоже нормально. Работы много, устаю. – Он помолчал. – Слушай, мам, я тут хотел спросить. Не могла бы ты... ну, в общем, мне куртку новую надо. Для работы. На объекты выезжаю, а в старой уже неудобно. Марина говорит, в кредит возьмем, но я не хочу опять в долги лезть.
– Сколько стоит куртка?
– Тысяч двенадцать. Но если сложно, не надо. Я как-нибудь...
– Переведу сегодня, сынок. Не переживай.
– Спасибо, мам. Ты у меня лучшая.
После разговора Анна Петровна сидела на диване, глядя в одну точку. Двенадцать тысяч. Пенсия придет только через неделю, а деньги уже кончились. Она открыла холодильник. Там лежали две картошки, луковица и половина пачки макарон в шкафу. Ничего, хватит на неделю.
Перевела деньги, потом легла на диван. Голова кружилась. Наверное, давление опять. Или просто голодная. С утра только чай пила.
Закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шел. В голове крутились цифры. Двадцать пять, восемнадцать, двенадцать. Это уже пятьдесят пять тысяч за последние два месяца. Больше, чем она сама тратит на себя за полгода.
Но ведь это для Сережи. Для сына. А что может быть важнее?
Она повернулась на бок, подтянула колени к груди и попыталась согреться. В квартире было прохладно. Отопление еще не включили, а на улице уже похолодало. Но она не стала включать обогреватель. Электричество дорогое.
Дни шли один за другим. Анна Петровна научилась экономить так, как не экономила даже в девяностые. Покупала только самое необходимое. Хлеб, крупы, иногда яйца. Мясо не брала вообще, дорого. Овощи старалась выбирать подешевле, часто уже подвявшие.
Соседка тетя Валя как-то спросила, не заболела ли она. Говорит, похудела сильно, лицо осунулось.
– Да нет, что ты, Валюша. Просто возраст. Аппетит не тот.
Тетя Валя покачала головой, но ничего не сказала.
Однажды Анна Петровна шла мимо витрины обувного магазина и остановилась. На манекене стояли красивые осенние ботинки. Не дорогие, тысячи три. Но удобные, на нескользкой подошве. Она посмотрела на свои туфли. Подошва почти стерлась, каблук шатается. Скоро дожди начнутся, будет промокать.
Постояла еще минуту и пошла дальше. Не до ботинок сейчас. Сереже нужнее.
В октябре Марина позвонила опять. На этот раз попросила денег на продукты. Сказала, что Сережина зарплату задержали на неделю, а в холодильнике пусто.
– Мам, хоть бы на хлеб и молоко. Тысячи три. Я понимаю, что много прошу уже, но мы правда в безвыходной ситуации.
Анна Петровна перевела три тысячи. Это были последние деньги до пенсии. Оставалось четыре дня.
Она открыла шкаф на кухне. Там лежала пачка риса и банка тушенки, которую она хранила на крайний случай. Что ж, случай настал.
Четыре дня она ела рис с тушенкой, растягивая банку. Пила чай без сахара. На третий день почувствовала слабость в ногах, но держалась. Главное, до пенсии дожить.
Когда деньги наконец пришли, она сразу пошла в магазин. Купила хлеба, картошки, лука, немного гречки. Шла домой и почувствовала, как кружится голова. Присела на лавочку у подъезда, отдышалась. Соседский мальчишка пробежал мимо, даже не поздоровался.
Поднялась на третий этаж с трудом, на каждом пролете останавливалась. Сердце колотилось. Таблеток от давления по-прежнему не было.
Зашла в квартиру, разложила продукты. Села на стул и заплакала. Просто так. От усталости, от одиночества, от того, что никто даже не знает, как ей тяжело.
Но потом вытерла слезы и сказала себе строго: хватит. Ты мать. Ты должна помогать сыну. Он там работает, старается. А жена у него не работает, дом ведет. Им действительно нелегко. Ты же видишь, как часто денег не хватает. Значит, правда тяжело. Не придумывают же они. Зачем бы?
Этот внутренний диалог стал для нее привычным. Каждый раз, когда в голове возникали сомнения, она их заглушала. Говорила себе, что дети не обманывают. Что Марина хорошая девочка, просто неопытная. Что Сережа работает много, устает, ему и думать некогда, хватает ли денег.
Но иногда ночью, когда она лежала в темноте и не могла уснуть, сомнения возвращались. И тогда она вспоминала, как Марина ни разу не пригласила ее в гости. Как Сережа всегда отвечал коротко, будто торопился закончить разговор. Как они ни разу не спросили, как у нее дела, хватает ли денег, не нужна ли помощь.
Но утром эти мысли снова отступали. Она говорила себе: ну что ты, в самом деле. Молодые люди, заняты. Это нормально. Ты сама в их возрасте тоже о своих родителях редко думала. Жизнь такая.
Ноябрь был особенно тяжелым. Отопление включили, но в квартире все равно было холодно. Старые окна плохо держали тепло. Анна Петровна ходила дома в двух кофтах и шерстяном платке. На ночь накрывалась всеми одеялами, какие были.
Однажды утром проснулась и не смогла встать. Голова кружилась так сильно, что перед глазами все плыло. Она попыталась подняться, но ноги не держали. Упала обратно на кровать, лежала, глядя в потолок.
Телефон лежал на тумбочке. Она протянула руку, взяла его. Хотела набрать Сережу, но остановилась. А что ему сказать? Что плохо себя чувствует? Он испугается, бросит работу, приедет. А ему нельзя с работы уходить. У них и так денег не хватает.
Положила телефон обратно. Полежала еще час, потом медленно, держась за стену, дошла до кухни. Выпила воды, съела кусок хлеба. Немного отпустило.
Села на стул и подумала: а может, это она сама виновата? Может, слишком много думает о себе? Надо меньше жаловаться, даже самой себе. Надо радоваться, что сын жив, здоров, работает. Что невестка его любит, дом ведет. Пусть даже помощь нужна, ничего страшного. Для этого родители и существуют.
В конце ноября Марина позвонила с новой просьбой. Сказала, что им срочно нужны деньги на лекарства. Сережа простудился, температура высокая, надо антибиотики покупать.
– Мам, я бы сама купила, но у меня на карте пусто. Зарплата Сережина только послезавтра. А ему плохо, температура под сорок. Врач говорит, срочно надо начинать лечение.
– Сколько нужно?
– Тысячи две хватит.
Анна Петровна перевела деньги, а потом целый день переживала. Сережа болеет, а она даже не знала. Почему он сам не позвонил? Наверное, плохо совсем, говорить не может.
Вечером не выдержала, набрала его номер.
– Сынок, как ты?
– Нормально, мам. Что-то случилось? – Голос был бодрый, совсем не больной.
– Марина говорила, ты заболел. Температура высокая.
– А, да. Было немного. Уже прошло. Выпил чаю с малиной, и все.
– Но она сказала, антибиотики нужны...
– Ну, на всякий случай купили. Мало ли. – Он зевнул. – Слушай, мам, я устал очень. Давай завтра поговорим?
– Конечно, сынок. Отдыхай.
Она положила трубку и долго сидела, глядя на телефон. Что-то было не так. Голос у Сережи был совсем здоровый. Бодрый. И зевал он не как больной человек, а как уставший после работы.
Но она прогнала эти мысли. Ну, выздоровел быстро, с кем не бывает. Главное, что полегчало.
Декабрь пришел с морозами. Анна Петровна почти не выходила из дома. Ходить стало трудно, ноги отекали, дышать тяжело. Она понимала, что надо к врачу, но боялась. Вдруг там что-то серьезное найдут, положат в больницу? А кто тогда будет Сереже помогать, если понадобится?
Сидела дома, смотрела в окно. Иногда звонила тетя Валя, спрашивала, как дела. Анна Петровна отвечала, что все хорошо, не на что жаловаться.
– Ань, ты бы хоть к сыну съездила. Погостить. А то совсем одна сидишь.
– Да у них и так тесно, Валюша. Не хочу мешать.
– Какое мешать? Ты мать. Имеешь право.
Но Анна Петровна знала, что не поедет. Боялась быть навязчивой. Боялась, что Марина не обрадуется. Что Сережа будет вежлив, но холоден.
Лучше сидеть дома и ждать звонков.
В середине декабря Марина позвонила снова.
– Мам, привет. Слушай, у нас тут ситуация. Сережу на объект в область отправляют. Недели на две. Ему там суточные дадут, но перед выездом надо купить рабочую обувь. Старая совсем развалилась. А денег до зарплаты нет. Ты не могла бы... ну, ты понимаешь.
– Сколько нужно, доченька?
– Тысяч восемь. Обувь нормальная дорогая, знаешь же.
Анна Петровна посмотрела на календарь. До пенсии еще две недели. На карте лежало ровно девять тысяч. Она их берегла на оплату электричества и телефона.
– Хорошо. Переведу.
– Ой, мам, спасибо! Мы тебе обязательно вернем, когда Сережа с объекта приедет!
После разговора Анна Петровна перевела восемь тысяч. Осталась тысяча. На две недели.
Она открыла холодильник. Там было пусто. Совсем. Пошла в магазин, купила на оставшуюся тысячу самое дешевое: крупы, макароны, хлеб, маргарин вместо масла.
Вернулась домой, разложила продукты. Села на стул и вдруг подумала: а что, если она умрет? Прямо здесь, на кухне. Сердце не выдержит, и все. Сколько пройдет времени, прежде чем кто-то заметит? Неделя? Две?
Тетя Валя, может, забеспокоится. Придет, постучит. А ключей у нее нет. Вызовет полицию. Взломают дверь.
А Сережа? Когда он узнает? Через день? Через два?
Она закрыла лицо руками и снова заплакала. Тихо, почти без звука. Слезы текли, капали на клеенку стола.
Потом взяла себя в руки. Встала, умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Отражение было чужим. Впалые щеки, темные круги под глазами, седые волосы, которые давно пора было подстричь.
Когда это она стала такой старой?
Две недели до пенсии тянулись бесконечно. Анна Петровна ела один раз в день. Варила кашу на воде, без соли, потому что соль кончилась. Хлеб растягивала, резала тонкими ломтиками.
На девятый день упала в ванной. Встала утром, пошла умываться, и вдруг ноги подкосились. Упала, ударилась плечом о край ванны. Лежала на холодном кафеле, не в силах подняться.
Потом все-таки встала. Плечо болело, но, кажется, ничего не сломала. Дотащилась до кровати, легла.
Проспала весь день. Проснулась вечером, голова гудела. Попыталась вспомнить, ела ли сегодня. Кажется, нет.
Но вставать не было сил. Лежала в темноте, слушала, как за окном воет ветер.
Думала о Сереже. О том, как он был маленьким. Как она его кормила, одевала, водила в школу. Как гордилась, когда он поступил в институт. Как радовалась, когда он женился.
А теперь он где-то далеко, на объекте. Работает. Даже не знает, что его мать лежит одна в темной квартире и не может встать.
Ей стало жалко себя. Очень жалко. Так жалко, что хотелось позвонить Сереже и сказать все, как есть. Что у нее нет денег. Что она голодная. Что ей страшно и одиноко.
Но она не позвонила. Потому что знала: он испугается, приедет, бросит работу. А работа ему нужна. Им же денег не хватает. Она сама видит, как часто Марина просит помощи. Значит, правда не хватает.
И она снова убедила себя, что все правильно. Что так и должно быть. Что материнский долг, помогать детям, даже когда тяжело.
Пенсия пришла первого января. Анна Петровна сразу пошла в магазин. Купила продуктов на неделю, но не больше. Остальное отложила. Вдруг Марина позвонит, попросит. Надо быть готовой.
И действительно, через три дня Марина позвонила.
– Мама, с Новым годом тебя! Как встретила?
– Спасибо, доченька. Дома, тихо. А вы как?
– Мы тоже дома. Скромно так. – Марина вздохнула. – Знаешь, мам, я хотела спросить. Ты не могла бы нам немного помочь? Мы на праздники чуть-чуть потратились, а теперь до зарплаты не дотягиваем. Холодильник пустой.
– Сколько нужно?
– Ну хотя бы пять тысяч. На продукты.
Анна Петровна перевела пять тысяч. Осталось половина пенсии.
Она повесила трубку и вдруг подумала: а почему Марина сама не работает? Сереже одному тяжело тянуть семью. Если бы она работала, им бы легче было.
Но тут же ответила себе: ну что ты, она же дом ведет. Это тоже работа. Готовит, убирает, стирает. Разве это легко?
Хотя, с другой стороны, их всего двое. Сколько там можно убирать и готовить?
Анна Петровна покачала головой, прогоняя эти мысли. Нехорошо так думать. Марина молодец, что дом ведет. Правильно. Женщина должна о доме заботиться, а не по работам мотаться.
Январь тянулся медленно и холодно. Анна Петровна почти не выходила на улицу. Ноги болели, спина ныла. Она проводила дни у окна, смотрела на заснеженный двор, на детей, которые лепили снеговика.
Иногда думала: а что, если взять и поехать к Сереже? Просто так, без звонка. Приехать, постучать в дверь. Увидеть, как они живут. Может, не так уж и плохо? Может, холодильник полный, и Марина просто деньги на себя тратит?
Но тут же отгоняла эти мысли. Как она может так думать о невестке? Марина хорошая девочка. Просто они действительно в трудной ситуации. Сережа мало зарабатывает. Вот и приходится экономить, у матери просить.
В феврале случилось то, что изменило все.
Марина позвонила в среду утром.
– Мам, привет. Слушай, тут такое дело. Сережа сегодня на работу собирался, и мы обнаружили, что холодильник совсем пустой. Ни хлеба, ни молока. Ничего. Я вчера собиралась в магазин сходить, но забыла. А сейчас у меня на карте ноль. Зарплата Сережина в пятницу. Ты не могла бы нам чуть-чуть перевести? Хотя бы на два дня. Тысячи три.
Анна Петровна посмотрела на календарь. До пенсии еще неделя. На карте лежало четыре тысячи.
– Переведу, доченька.
– Спасибо, мам. Ты лучшая!
Анна Петровна перевела три тысячи. Осталась тысяча на неделю.
Она открыла холодильник. Там были макароны, немного гречки и луковица. Хватит.
Но потом вдруг подумала: а что, если поехать к ним? Прямо сейчас. Привезти продукты. Заодно и увидеться. Сколько уже не виделись? Месяца три, наверное.
Она оделась, взяла сумку и пошла в магазин. Купила хлеб, молоко, колбасу, сыр, немного овощей. Потратила последнюю тысячу.
Потом поехала на автобусе через весь город. Ехала долго, почти час. Вышла на их остановке, пошла к дому.
Поднялась на пятый этаж, остановилась перед дверью. Сердце колотилось. Она почему-то волновалась, хотя понимала, что глупо. Это же ее сын. Чего бояться?
Позвонила в дверь. Никто не открывал. Позвонила еще раз. Тишина.
Странно. Марина говорила, что дома. Может, в ванной?
Анна Петровна позвонила в третий раз. Потом достала телефон, набрала Маринин номер.
– Мам, привет. Что-то случилось? – Голос невестки был спокойным.
– Я у вас под дверью стою. Никто не открывает.
– Как под дверью? – Марина замолчала. – А, ну я же вышла. В поликлинику пошла. Сережа на работе. Я думала, ты предупредишь, если соберешься приехать.
– Я хотела сюрприз сделать. Продукты привезла.
– Ой, мам, ну вот зря ты так. Я не скоро вернусь. Очередь большая. Ты давай езжай домой, а продукты оставь у двери. Я заберу.
Анна Петровна почувствовала, как внутри все сжалось. Оставить у двери? Продукты, которые она на последние деньги купила?
– Может, я подожду?
– Нет, мам, не надо. Я действительно долго буду. Часа два еще. Ты что, на лестнице будешь сидеть? Поезжай домой. Спасибо за продукты, мы их потом заберем.
Анна Петровна медленно опустила телефон. Постояла еще минуту, глядя на дверь. Потом осторожно поставила сумку с продуктами у порога и пошла к лестнице.
Спускалась медленно, держась за перила. Ноги дрожали. Не от усталости. От обиды.
Вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Она остановилась, прислонилась к стене дома.
Почему Марина не обрадовалась? Почему так холодно ответила? Почему даже не предложила зайти потом, вечером?
Может, и правда она мешает? Может, не надо было приезжать?
Но она же мать. Разве мать может мешать?
Она поехала домой. Всю дорогу смотрела в окно автобуса, но ничего не видела. Перед глазами стояла закрытая дверь и сумка с продуктами на пороге.
Дома она легла на диван и проплакала весь вечер. Потом встала, умылась, заварила чай.
Села у окна и попыталась разобраться в своих чувствах. Почему ей так обидно? Ведь Марина не нагрубила, не нахамила. Просто была занята. Это нормально.
Но обида не проходила. Она сидела внутри, тяжелым комом, и не давала дышать.
Вечером позвонил Сережа.
– Мам, спасибо за продукты. Ты зря только деньги тратила. Мы бы сами как-нибудь.
– Да это мелочи, сынок. Я рада, что смогла помочь.
– Ну, спасибо. Слушай, я тут устал очень. Давай завтра поговорим?
– Конечно, сынок.
Она положила трубку и снова заплакала. Тихо, почти беззвучно.
Прошла еще неделя. Анна Петровна жила на воде и остатках круп. Есть почти не хотелось. Только пить.
Она похудела так, что одежда висела мешком. Лицо осунулось, глаза запали.
Тетя Валя пришла как-то днем, принесла пирожки.
– Ань, что с тобой? Ты же вся высохла! Ешь хоть немного.
Анна Петровна взяла пирожок, откусила. Он показался невкусным. Она пожевала, проглотила с трудом.
– Спасибо, Валюша. Вкусно.
– Ань, ты к врачу сходи. А то страшно на тебя смотреть.
– Схожу. Обязательно.
Но к врачу она не пошла. Зачем? Чтобы выписали дорогие лекарства, которые она все равно не купит?
Тетя Валя ушла. Анна Петровна доела пирожок и легла. Лежала, глядя в потолок.
Думала о жизни. О том, что осталось. Что было. О Петре Ивановиче, о Сереже, о себе.
О том, правильно ли она живет. Правильно ли помогает сыну.
И вдруг поняла, что не знает ответа.
В конце февраля Марина позвонила опять. Попросила десять тысяч на оплату коммунальных услуг. Сказала, что грозят отключить воду, если не заплатят.
Анна Петровна перевела десять тысяч. Это была половина пенсии.
А через неделю увидела в соцсетях фотографию Марины. Невестка стояла у зеркала, держа в руках новую сумку. Красивую, кожаную. В подписи было написано: «Побаловала себя любимую».
Анна Петровна долго смотрела на эту фотографию. Потом увеличила изображение, рассмотрела сумку. Такие она видела в витринах. Стоят тысяч пятнадцать, не меньше.
Она закрыла телефон и положила его на стол. Сидела, глядя в окно.
В голове медленно складывалась картина. Новая сумка. Просьбы о деньгах на еду, на коммуналку, на продукты.
Нет, не может быть. Марина не могла. Это просто совпадение. Может, сумку ей кто-то подарил. Или она давно копила.
Анна Петровна встала, прошлась по комнате. Села обратно.
Открыла телефон, снова посмотрела на фотографию. Сумка была явно новая. Даже бирка еще висела.
«Побаловала себя любимую».
Когда? Сегодня? Вчера?
А позавчера Марина просила десять тысяч на коммуналку.
Анна Петровна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не резко, не сразу. Медленно, как рвется старая нитка.
Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.
Нет. Она не будет думать об этом. Не будет подозревать. Это ее невестка, жена ее сына. Она не может обманывать.
Но мысли не уходили. Они крутились в голове, не давая покоя.
А что, если... Что, если Марина действительно обманывает? Что, если все эти просьбы о деньгах, это просто способ выманить деньги?
Но зачем? Зачем обманывать старую женщину, которая отдает последнее?
Анна Петровна встала и пошла на кухню. Открыла холодильник. Там было пусто. Совсем. Она сегодня еще ничего не ела.
Посмотрела в шкаф. Там лежала пачка макарон. Больше ничего.
А у Марины новая сумка за пятнадцать тысяч.
Она села на стул и снова заплакала. Горько, навзрыд.
Плакала долго. Потом вытерла слезы и сказала себе: хватит. Надо узнать правду. Надо поехать к ним и посмотреть своими глазами, как они живут.
На следующий день, в субботу, Анна Петровна встала рано. Оделась, взяла сумку и поехала к Сереже.
На этот раз она не стала звонить заранее. Просто приехала.
Поднялась на пятый этаж, позвонила в дверь.
Открыл Сережа. Он был в домашних штанах и футболке, сонный, растрепанный.
– Мама? Что случилось?
– Ничего, сынок. Я просто проездом была. Решила заглянуть.
Он замялся, но потом посторонился, пропуская ее.
– Ну, заходи.
Анна Петровна вошла в квартиру. Прихожая была завалена обувью. На стене висели куртки, пальто.
– Марина дома? – спросила она, снимая ботинки.
– Да, спит еще. Она поздно легла, кино смотрела.
Они прошли в комнату. Небольшая, но уютная. Диван, телевизор, стол.
– Садись, мам. Чай будешь?
– Нет, спасибо.
Она села на диван, огляделась. На столе стояла ваза с фруктами. Апельсины, яблоки, бананы. На стуле лежала та самая новая сумка.
Анна Петровна смотрела на сумку и молчала.
– Мам, ты точно нормально? – Сережа сел напротив, озабоченно глядя на нее.
– Сынок, я хотела спросить... Как у вас дела? Правда тяжело?
– Ну... в смысле? Работы много, устаю.
– Нет, я про деньги. Вам денег хватает?
Сережа нахмурился.
– Мам, зачем ты спрашиваешь? Хватает. Не шикуем, конечно, но живем нормально.
– А коммуналку оплачиваете вовремя?
– Да. А что?
Анна Петровна медленно встала, подошла к столу. Взяла апельсин, повертела в руках.
– Марина говорила, что грозят отключить воду. Я вам десять тысяч переводила.
Сережа молчал. Потом тихо сказал:
– Я не знал об этом.
– Не знал? – Анна Петровна повернулась к нему. – Как не знал? Она тебе не говорила?
– Нет. – Голос его стал глухим. – Мама, о чем ты?
Анна Петровна положила апельсин обратно и села. Руки дрожали.
– Сережа, Марина за последние полгода просила у меня денег... – она замолчала, считая в уме. – Больше ста тысяч. Говорила, что вам на аренду нужно, на продукты, на лекарства, на коммуналку. А ты говоришь, не знал?
Сережа побледнел.
– Сто тысяч? Мама, что ты несешь?
– Правду несу. – Голос ее был твердым. – Она звонила почти каждую неделю. Просила денег. Я переводила. Отдавала последнее. Сама сидела без еды, без лекарств. Потому что думала, вам тяжело.
– Мама, я... я не знал. Клянусь. Марина мне ничего не говорила.
Дверь в комнату открылась. Вошла Марина, в халате, сонная.
– Что за шум? – Увидела Анну Петровну и остановилась. – А, мам. Привет. Что-то случилось?
– Марина, ты у моей матери денег просила? – Сережа встал, глядя на жену.
– Ну... иногда. А что?
– Иногда? – Он шагнул к ней. – Сто тысяч за полгода, это иногда?
Марина пожала плечами.
– Ну и что? Она же не жалела. Сама давала. Я не заставляла.
– На что ты их тратила? – голос Сережи дрожал.
– На разное. На себя, на дом. Мне тоже надо как-то выглядеть, не в тряпье же ходить.
Анна Петровна медленно встала.
– Значит, вам деньги не нужны были? Все это было неправдой? Про аренду, про еду, про коммуналку?
Марина отвела взгляд.
– Ну, не совсем неправдой. Просто... я немного преувеличивала. Чтобы вы помогли. А что такого? Родители должны детям помогать. Это нормально.
– Нормально? – Сережа шагнул к ней, лицо его было белым. – Ты у моей матери выманивала деньги обманом, а говоришь, нормально?
– Я не выманивала! – Марина повысила голос. – Она сама давала! Я просто просила!
– Обманывая! Говоря, что нам нечего есть, что нас на улицу выселят!
– Ну и что? – Марина скрестила руки на груди. – У нее все равно деньги лежали без дела. Пенсия каждый месяц приходит. Зачем ей столько? Она же старая, ей много не надо. А мне надо. Я молодая, мне жить хочется, а не существовать!
Анна Петровна почувствовала, как подкашиваются ноги. Она оперлась о стол.
– Значит, я тебе просто источник денег была? Старая дура, которую можно обманывать?
– Да не дура вы! – Марина махнула рукой. – Просто вы слишком доверчивая. Я не виновата, что вы всему верите.
Сережа развернулся к жене.
– Убирайся. Прямо сейчас. Собирай вещи и уходи.
– Что? – Марина уставилась на него.
– Я сказал, убирайся. Я не хочу тебя больше видеть.
– Сережа, ты что, с ума сошел? Из-за каких-то денег?
– Из-за того, что ты обманывала мою мать! Из-за того, что она голодала, отдавая тебе последнее! Из-за того, что ты оказалась лживой, эгоистичной...
– Хорошо! – Марина развернулась и пошла к двери. – Уйду! И не проси вернуться!
Она вышла, хлопнув дверью.
Сережа опустился на стул, закрыл лицо руками.
Анна Петровна стояла, не зная, что делать. Что говорить.
Наконец Сережа поднял голову. Глаза его были красными.
– Мама, прости. Я не знал. Честное слово, не знал.
Она медленно подошла к нему, села рядом.
– Я тебе верю, сынок.
– Я... я думал, у нас все нормально. Марина вела хозяйство, я работал. Я не вникал в деньги. Доверял ей. – Он сжал кулаки. – Как я мог быть таким слепым?
Анна Петровна молчала. Она и сама не знала ответа на этот вопрос.
– Мама, ты голодала? Правда?
– Бывало.
– Боже. – Он закрыл лицо руками. – Я такой... я такой плохой сын.
– Нет. – Она положила руку на его плечо. – Ты не плохой. Ты просто... не видел.
– Но я должен был! – Он посмотрел на нее, и в глазах его стояли слезы. – Я должен был спросить, как ты живешь! Хватает ли денег! Я должен был приезжать, а не отмахиваться!
Анна Петровна вздохнула.
– Должен был, сынок. Должен был.
Они сидели молча. За окном шумел ветер.
Потом Сережа тихо спросил:
– Мама, а как теперь жить?
Анна Петровна посмотрела на сына. На его усталое лицо, на согнутые плечи.
Как теперь жить?
Она не знала ответа.
– Не знаю, сынок. Не знаю.
Он встал, подошел к окну. Стоял, глядя на улицу.
– Я все верну. Каждую копейку. Найду вторую работу, но верну.
– Не надо, Сережа.
– Надо. – Голос его был твердым. – Это мой долг. Моя вина.
Анна Петровна не стала спорить. Она встала, взяла сумку.
– Мне пора, сынок.
– Подожди. Я тебя провожу.
– Не надо. Я сама доеду.
Они вышли в прихожую. Сережа помог ей надеть пальто.
У двери она остановилась, повернулась к нему.
– Сережа, я хочу спросить. Почему ты не видел? Почему мне приходилось тебя кормить, как маленького?
Он опустил голову.
– Не знаю, мама. Наверное, я просто был эгоистом. Думал только о себе, о своих проблемах. Мне было удобно не видеть. Удобно верить Марине, не проверять. Удобно считать, что ты у меня крепкая, справишься сама. – Он поднял на нее глаза. – Прости.
Анна Петровна кивнула.
– Иди домой, сынок. Отдохни.
Она вышла из квартиры, спустилась по лестнице. Вышла на улицу.
Шла медленно, держась за стены домов. Ноги подкашивались, голова кружилась.
Но внутри было странное чувство. Не облегчение. Не радость. Просто пустота. Как будто что-то важное закончилось, а что будет дальше, непонятно.
Она дошла до остановки, села на лавочку. Ждала автобуса.
Думала о Сереже. О Марине. О себе.
О том, что правда оказалась горькой. Но, может быть, нужной.
Автобус пришел. Она села у окна, смотрела на проплывающие мимо дома.
И думала о том, как теперь жить.