За окном неистовствовал май. Черемуха заливала старый дворик приторным, дурманящим ароматом, а в квартире Любови Березиной вовсю шла подготовка к торжеству. На столе, накрытом белоснежной скатертью — еще из бабушкиного приданого, — теснились тарелки с домашней бужениной, заливным и тем самым фирменным тортом «Наполеон», который так любил ее Костя.
Двадцать лет. Две суровые нитки жемчуга на шее времени. Люба поправила выбившийся локон и улыбнулась своему отражению. Да, морщинки у глаз стали глубже, да, руки уже не те девичьи лилии, какими были в день свадьбы, но в душе всё так же пела скрипка. Она ждала мужа с работы, сжимая в кармане фартука коробочку с дорогими часами — копила на них полгода, беря дополнительные смены в больнице.
Дверь скрипнула. Константин вошел не так, как обычно. Не было привычного «Любаша, я дома», не было запаха усталости и бензина. От него разило дорогим парфюмом и холодным, колючим превосходством. Он не разулся, прошел прямо в комнату, не глядя на праздничный стол.
— Костя, а мы уже заждались! — Люба вышла навстречу, сияя. — Садись, родной. Двадцать лет всё-таки. Помнишь, как мы в общежитии одну сосиску на двоих делили?
Константин остановился посреди комнаты. Он выглядел чужим в этом уютном мире с его вязаными салфетками и запахом пирогов. Его лицо, всегда казавшееся Любе благородным, сейчас напоминало маску из гипса.
— Хватит, Люба, — оборвал он её, и голос его прозвучал как удар хлыста. — Убери свои плошки. Разговор есть.
Люба почувствовала, как внутри всё похолодело. Она медленно опустилась на стул, комкая в руках накрахмаленную салфетку.
— Что случилось? Проблемы на службе?
— Проблемы у тебя, — Костя усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Я получил наследство от тетки из Самары. Помнишь Елизавету свет-Петровну? Оказалось, старуха была тайной миллионершей. Акции, счета, загородный дом. Теперь я — человек иного круга.
— Господи, Костя, какое счастье! — выдохнула Люба. — Наконец-то ремонт сделаем, сыну с ипотекой поможем, тебе машину новую...
— Хватит! — он с силой грохнул кулаком по столу, так что звякнул хрусталь. — Опять ты про ремонт и ипотеку. Ты мыслишь мелко, как прачка. Слушай меня внимательно: я подаю на развод.
Мир качнулся. Люба не поверила своим ушам. Она смотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть тень шутки, хоть каплю прежней любви, но видела лишь ледяную решимость.
— За что, Костя? Что я сделала не так? Мы же жизнь прожили...
— Ты себя в зеркало видела? — он подошел к ней почти вплотную, и его взгляд брезгливо скользнул по её лицу. — Ты постарела, Люба. Ты стала скучной, как вчерашняя каша. От тебя вечно пахнет лекарствами и жареным луком. Я теперь богатый человек, я хочу дышать полной грудью. Я найду себе молодую, звонкую, которая будет украшением моей жизни, а не гирей на ногах.
— Но Костя... двадцать лет... я же в тебя всю душу вложила... когда ты болел, когда работы не было...
— За это спасибо, — сухо бросил он, вынимая из внутреннего кармана пиджака пачку купюр и бросая их на стол, прямо в салат. — Вот тебе отступные. Квартиру я оставлю тебе — подавись, благо теперь могу купить себе особняк. Завтра придет курьер с бумагами. Подпишешь всё без шума, если хочешь сохранить остатки достоинства.
Он развернулся и пошел к выходу. У самого порога он обернулся:
— И не звони мне. Моя новая жизнь начинается сегодня. А ты... ты просто перевернутая страница. Прощай.
Дверь захлопнулась. В тишине квартиры было слышно только, как тикают настенные часы — те самые, что они купили на первую премию. Люба сидела неподвижно, глядя на пятитысячные купюры, которые медленно пропитывались соусом праздничного салата. Сердце не болело — оно просто превратилось в холодный камень.
Она встала, подошла к зеркалу. Из глубины стекла на нее смотрела женщина с потухшими глазами. Она медленно сняла жемчужное ожерелье. Оно порвалось, и мелкие бусины с сухим стуком покатились по полу, словно слезы, которые Люба не могла выплакать.
«Богатый, найду молодую», — эхом отдавалось в голове.
В ту ночь в квартире Березиных не гас свет. Люба не плакала. Она аккуратно собрала остатки ужина, вымыла посуду до скрипа и сложила вещи мужа в два чемодана. Она делала это механически, словно выполняла последнюю волю покойного. К утру на столе не осталось и следа праздника, только пустота, такая огромная, что в ней можно было захлебнуться.
А Константин в это время уже открывал бутылку дорогого вина в люксе лучшей гостиницы города. Рядом с ним сидела Анжела — двадцатилетняя нимфа с глазами цвета морской волны, которую он встретил в банке при оформлении наследства. Она смеялась, обнажая идеально белые зубы, и шептала ему о том, какой он сильный, мудрый и необыкновенный.
— Котик, теперь всё будет иначе, — ворковала она, прижимаясь к его плечу. — Мы объедем весь мир. Ты заслужил это. А та... она просто не могла тебя оценить.
Константин смотрел на огни ночного города и чувствовал себя хозяином вселенной. Он еще не знал, что за каждый удар, нанесенный любящему сердцу, судьба предъявляет счет. И проценты по этому счету бывают безжалостны.
Месяцы после ухода Константина слились для Любы в одно серое, бесконечное марево. Первое время она просыпалась по привычке в шесть утра, тянулась рукой к соседней подушке и, натыкаясь на холодную пустоту, подолгу смотрела в потолок. Сын Дима, узнав о поступке отца, примчался из столицы, рвал и метал, грозился «поговорить по-мужски», но Люба лишь качала головой.
— Не надо, сынок. Насильно мил не будешь. Если в человеке гниль была, она рано или поздно наружу бы вышла. Пусть живет, как знает.
Она не взяла ни копейки из тех денег, что он бросил в салат. Сложила их в конверт и отправила заказным письмом на адрес его новой фирмы — Константин, окрыленный внезапным богатством, открыл предприятие по перепродаже недвижимости. Ему казалось, что теперь удача — его верная служанка.
А в это время в элитном жилом комплексе, в огромной квартире с панорамными окнами, которую Костя приобрел по настоянию Анжелы, кипела совсем другая жизнь. Стены здесь не пахли пирогами; они пахли свежей краской, кожей дорогих диванов и кальяном.
— Котик, ну зачем нам этот старый хлам? — Анжела капризно оттопырила нижнюю губу, указывая на старое фото в рамке, где Константин и Люба, молодые и смеющиеся, стоят на фоне первого купленного «Запорожца». — Это не вписывается в интерьер. Это... приземленно.
И Костя послушно выбрасывал прошлое в мусоропровод. Он сменил гардероб, начал посещать косметолога и даже подумывал о пластике, чтобы соответствовать своей музе. Анжела была как яркое пламя — красивая, дерзкая, ненасытная. Она требовала украшений, поездок на теплые моря и, конечно, уверенности в завтрашнем дне.
— Любимый, я ведь совсем не защищена, — шептала она ему на ушко, когда они сидели в ресторане, где одна тарелка супа стоила как недельная зарплата медсестры. — Ты ведь мужчина, ты мой покровитель. Давай оформим квартиру на меня? Мало ли что... твои родственники, сын... Они ведь налетят как коршуны, если с тобой что-то случится. А я хочу знать, что это наше гнездышко только наше.
Константин, ослепленный страстью и ощущением собственного всемогущества, лишь посмеивался. Ему льстило, что эта девочка, на которую заглядывались все мужчины в зале, так печется об их общем будущем.
— Конечно, птичка моя. Завтра же съездим к нотариусу. Мне для тебя ничего не жалко.
Он не заметил, как в глазах Анжелы в этот момент блеснул холодный, расчетливый огонек, какой бывает у удава, гипнотизирующего кролика.
Между тем дела на фирме Константина шли не так гладко, как он рисовал в своих мечтах. Оказалось, что быть богатым наследником и быть успешным дельцом — это две разные профессии. Он вкладывал деньги в сомнительные участки, верил на слово «солидным» партнерам, которые на поверку оказывались обычными проходимцами. Но Костя не унывал — ведь счета еще были полны, а рядом была она, его награда за «серые годы» с Любой.
Любовь же тем временем потихоньку возвращалась к жизни. Сначала она просто заставила себя выходить на прогулки. Потом записалась на курсы лечебного массажа — всегда хотела, но Костя ворчал, что «женщина должна быть дома». В больнице её ценили, добавили смен, и внезапно выяснилось, что без вечных претензий мужа в доме стало... просторно. Она перекрасила стены в теплый песочный цвет, купила новые шторы и впервые за много лет начала петь, занимаясь домашними делами.
Однажды в гастрономе она встретила старую общую знакомую, Ларису. Та смотрела на Любу с жалостью, смешанной с любопытством.
— Любаша, ты как? Слышала я про твоего... Видела его в центре с этой... Ну, модель, ни дать ни взять. Вся в шелках, а он за ней хвостиком бегает, пакеты носит. Смешно смотреть, честное слово. Седина в бороду — бес в ребро.
— Пусть бегает, Лариса, — спокойно ответила Люба, выбирая яблоки. — Главное, чтобы ноги не стер.
Она не знала, что «ноги» Константин уже начал стирать. Анжела всё чаще задерживалась «на девичниках», а счета мужа таяли с пугающей скоростью. Новым ударом стала налоговая проверка. Выяснилось, что те самые «партнеры» подставили Константина, оформив на его фирму кучу левых сделок. Нужны были огромные деньги, чтобы откупиться от судов и тюрьмы.
— Анжелочка, радость моя, — сказал Константин вечером, придя домой бледным и осунувшимся. — Нам нужно заложить квартиру. Временно. Мне нужно закрыть дыры в бизнесе, иначе всё пойдет прахом.
Анжела, которая в этот момент красила ногти, даже не подняла головы.
— Какую квартиру, Котик? Мою?
— В смысле — твою? — опешил Константин. — Мы же договаривались, что это наше гнездышко...
— Договаривались мы о любви, — она отложила кисточку и посмотрела на него так, словно видела перед собой надоедливое насекомое. — А квартира по документам — моя. И я не собираюсь рисковать своим имуществом из-за твоих глупых промахов. Ты ведь сам говорил: ты сильный, ты мужчина, ты всё решишь. Вот и решай.
— Но Анжела... у меня счета арестовали... мне жить не на что...
— Вот это прискорбно, — она зевнула. — Кстати, Костя, я давно хотела сказать. Ты в последнее время стал ужасно нудным. Постоянно ноешь, болеешь, от тебя пахнет валидолом. Это не то, на что я подписывалась. Я молодая, мне нужны эмоции, драйв, а не престарелый банкрот под боком.
Константин стоял, не в силах пошевелиться. Ему показалось, что он видит дурной сон. Та, ради которой он растоптал двадцать лет верности, та, которую он называл своей музой, смотрела на него с нескрываемым отвращением.
— Ты... ты что, выгоняешь меня? — хрипло спросил он.
— Зачем выгоняю? — усмехнулась хищница. — Можешь собрать вещи. Я завтра уезжаю в Ниццу с Марком — ну, ты помнишь его, твой бывший заместитель? Он оказался гораздо перспективнее тебя. А когда вернусь, чтобы духу твоего здесь не было. Замки я сменю.
Она встала, грациозно потянулась и вышла из комнаты, оставив его в гробовой тишине. В этот момент в голове Константина всплыли слова Любы, сказанные в их последнюю встречу: «Ты в меня всю душу вложил?». Нет, это он вынул из себя душу и отдал её той, у кого на месте сердца был кассовый аппарат.
Ночь он провел на скамейке в парке. Оказалось, что друзья, которые еще месяц назад клялись ему в вечной верности, не берут трубку. Квартира заперта. На картах — пустота. Наследство, казавшееся неисчерпаемым источником счастья, утекло сквозь пальцы, как песок, оставив после себя лишь горечь и пыль.
Он вспомнил Любу. Вспомнил, как она укрывала его пледом, когда он засыпал перед телевизором. Вспомнил вкус её «Наполеона». Но вернуться было нельзя. Слишком много грязи было сказано, слишком сильно он ударил её в самое сердце. Гордость, вернее, то, что от неё осталось, не позволяла ему просто прийти и покаяться.
Константин еще не знал, что впереди у него — самый длинный и холодный год в жизни. Год, который сотрет с него лоск и превратит в тень того человека, которым он когда-то был.
Зима в тот год выдалась лютая, с колючими ветрами, которые, казалось, выдували из города остатки тепла. Люба Березина, закутавшись в пуховый платок, возвращалась из больницы. В её жизни наступил удивительный период, который она называла «светлым одиночеством». Оказалось, что без постоянной оглядки на чужое настроение, без вечного ожидания упрека, мир обретает краски.
Она не просто выжила — она расцвела. Работа в отделении реанимации научила её ценить каждый миг, а курсы массажа неожиданно стали приносить небольшой, но стабильный доход. К ней потянулись люди — за её спокойным словом, за теплыми руками, за тихим светом, который теперь исходил от неё. Она больше не была «тенью великого мужа», она стала самой собой.
— Любовь Андреевна, вы прямо светитесь, — говаривал старый доктор Семен Маркович, заходя на пост. — Неужто влюбились?
Люба лишь улыбалась. Она не влюбилась. Она просто полюбила ту женщину в зеркале, которую Константин когда-то пытался унизить. Она купила себе то самое синее платье, о котором мечтала пять лет, начала ходить в театр с подругами и, самое главное, восстановила мир в душе. О сыне она не беспокоилась — Дима видел перемены в матери и только радовался, хотя об отце в их доме больше не поминали.
А Константин в это время проходил все круги своего личного ада.
Падение не было мгновенным, оно было тягучим и позорным. Сначала он пытался судиться с Анжелой. Но хищница подготовилась идеально: все дарственные были подписаны им добровольно, в здравом уме и твердой памяти. Адвокаты, нанятые на последние гроши, лишь разводили руками: «Закон на её стороне, Константин Сергеевич. Вы сами отдали ей ключи от своего рая».
Потом была попытка устроиться на работу. Но в мире недвижимости новости разлетаются быстро. Его знали как «того самого неудачника, которого обула девчонка». Вчерашние партнеры не приглашали его в кабинеты, секретарши равнодушно цедили через губу: «Директор занят».
Он снял комнату в обшарпанной коммуналке на окраине, где пахло плесенью и жареной рыбой. Дорогие костюмы пошли в ломбард, за ними последовали часы — тот самый «Ролекс», купленный в порыве тщеславия. Когда деньги закончились совсем, Константин попробовал занять у старых друзей.
— Костя, ну ты же понимаешь... сейчас кризис, — ответил ему один, пряча глаза. — Сам на мели.
— Да ты же только вчера новый джип взял! — вскричал Константин, сжимая трубку.
— Вот именно поэтому и на мели, — отрезал «друг» и повесил нос.
Гордость Константина ломалась долго и мучительно. Он еще пытался держать спину прямо, выходя на улицу в затертом пальто, но взгляд его потух. Голод — плохой советчик. Он начал подрабатывать грузчиком на рынке, но сорвал спину. Потом была работа ночным сторожем в гаражном кооперативе, откуда его поперли за то, что он уснул на посту — просто не было сил держаться от холода и слабости.
К осени Константин превратился в тень. Он оброс неопрятной бородой, глаза ввалились, а походка стала шаркающей, старческой. Самое страшное было не в отсутствии денег, а в осознании того, что он — никто. Без своих миллионов, без квартиры, без статуса «успешного мужа» он оказался пустым местом.
Он часто приходил к их старому дому. Стоял в тени деревьев, глядя на светящиеся окна их бывшей квартиры. Видел, как Люба поливает цветы на подоконнике. Она выглядела такой спокойной, такой... цельной. Пару раз он порывался выйти из тени, упасть на колени, вымолить прощение. Но стоило ему взглянуть на свои грязные ботинки и обтрепанные рукава, как ужас сковывал сердце.
«Она не простит. Она посмеется. Она имеет право меня ненавидеть», — думал он, кутаясь в тонкую куртку.
Он не знал, что Люба его видела. Однажды вечером, поправляя штору, она заметила силуэт у забора. Сердце екнело, старая боль на мгновение кольнула под ребрами, но она лишь вздохнула и плотнее задернула занавески. Того Константина, которого она любила, больше не существовало. А этот чужой человек... он сам выбрал свою дорогу.
Зима окончательно доконала его. Коммуналку пришлось оставить — нечем было платить. Несколько ночей он провел в приюте для бездомных, но там было слишком страшно: драки за матрас, запах перегара и безнадеги. Константин понял, что опускается на самое дно, откуда не возвращаются.
В один из февральских дней, когда метель заметала дороги так, что не было видно вытянутой руки, он оказался на вокзале. Вокзал — это место, где всегда есть тепло и где никто не спрашивает, кто ты и откуда. Он сидел на жесткой скамье в зале ожидания, пряча лицо в воротник. Рядом люди спешили к поездам, смеялись, везли чемоданы с подарками. Жизнь текла мимо него, бурная и яркая, а он был лишь мусором на её обочине.
В животе урчало от голода — он не ел вторые сутки. В кармане не было ни единой монеты. Константин посмотрел на проходящую мимо пару. Молодой человек нежно придерживал девушку за талию, точь-точь как он когда-то Любу.
— Простите... — голос Константина надтреснулся и прозвучал как шелест сухой листвы. — Простите, не найдется ли у вас немного мелочи? На хлеб...
Молодой человек брезгливо отшатнулся, словно увидел жабу.
— Иди работай, папаша, — бросил он через плечо.
Константин опустил голову. Удар судьбы был метким. Год назад он сам называл Любу «вчерашней кашей» и «гирей». Теперь он сам стал той самой кашей, которую выбросили в канаву.
Он закрыл глаза и провалился в тяжелое, полузабытье. Ему снилось теплое лето, запах свежего укропа и смех Любы. Она стояла на кухне, такая родная, и звала его ужинать. «Костя, иди скорее, остынет!» — кричала она.
Он проснулся от того, что кто-то коснулся его плеча. Перед ним стоял дежурный полицейский.
— Эй, гражданин, здесь спать не положено. Либо бери билет, либо на выход.
Константин медленно поднялся. Кости ныли, голова кружилась. Он вышел на перрон. Ветер тут же ударил в лицо, забивая дыхание снегом. Он стоял у края платформы, глядя на рельсы, которые уходили в бесконечную серую даль. В этот момент он был готов на всё, лишь бы этот холод закончился.
Но судьба еще не закончила свой урок. Она приберегла для него самую горькую и самую важную встречу. Ту встречу, которая должна была либо окончательно сломать его, либо дать крохотный шанс на искупление.
Среди толпы, выходящей из только что прибывшей электрички, он вдруг увидел знакомый силуэт. Синее пальто, светлый платок, уверенная походка. Это была она. Люба возвращалась из пригорода, где навещала старую учительницу.
Константин замер. Его сердце, казалось, остановилось. Он хотел убежать, скрыться, провалиться сквозь землю, но ноги не слушались. Он стоял прямо на её пути — грязный, обнищавший, потерявший всё, включая человеческий облик.
Люба шла по перрону, вдыхая морозный воздух. Поездка к первой учительнице наполнила её душу тихой радостью и воспоминаниями о временах, когда мир казался огромным и добрым. В сумке лежали гостинцы — домашнее варенье и сушеные травы. Она поправила платок и вдруг споткнулась под тяжелым, почти осязаемым взглядом.
В нескольких шагах от неё стоял человек. Сначала она приняла его за обычного вокзального бродягу, каких сотни: сгорбленный, в нелепой куртке не по размеру, с лицом, заросшим седой щетиной. Но когда их глаза встретились, Люба почувствовала, как земля уходит из-под ног. Из-под грязного козырька кепки на неё смотрели глаза Константина. Но это были не те гордые, холодные глаза «хозяина жизни», а затравленные, полные беспросветной муки глаза побитого пса.
Константин хотел отвернуться, затеряться в толпе, но слабость и стыд пригвоздили его к месту. Он видел, как Люба замерла. Видел, как по её лицу пробежала тень узнавания, сменившаяся ужасом, а затем — бесконечной жалостью. Она выглядела прекрасно: румянец на щеках, ясный взгляд, достоинство в каждом движении. Она была живой, а он — живым трупом.
— Люба... — его голос сорвался на хриплый шепот.
Он не собирался ничего просить. Он хотел провалиться сквозь землю. Но голод и холод оказались сильнее остатков гордости. Его рука непроизвольно дернулась, пальцы судорожно сжались.
— Прости... Любаша... Не найдется ли у тебя хоть какой-то мелочи? Просто на хлеб. Я... я всё потерял.
Слова давались ему с трудом, они царапали горло. Толпа обтекала их, как вода обтекает два камня в реке. Кто-то толкнул Константина плечом, и он покачнулся, едва удержавшись на ногах. Люба быстро шагнула вперед и подхватила его за локоть. Сквозь тонкую ткань куртки она почувствовала, какими острыми стали его кости.
— Костя... Господи, Костя, что же ты с собой сделал? — выдохнула она.
В её голосе не было торжества. Не было того самого «я же говорила», которое он так боялся услышать. Была лишь великая, всепрощающая русская печаль.
— Она всё забрала, Люб... Всё, — он затрясся в рыданиях, некрасиво, по-стариковски всхлипывая и закрывая лицо грязными ладонями. — Права ты была... Хищница она. А я — дурак. Старый, никчемный дурак.
Люба смотрела на него, и перед её глазами пронеслись двадцать лет их жизни. Вот они на первом свидании. Вот он несет её на руках из роддома с Димкой. Вот он дарит ей первый букет гвоздик на годовщину. Тот человек, который предавал её год назад, словно испарился, оставив после себя лишь эту жалкую оболочку.
Она полезла в сумку. Пассажиры поглядывали на них с недоумением: приличная женщина возится с оборванцем.
— Пойдем, — твердо сказала Люба, беря его под руку.
— Куда? — испуганно спросил он. — В полицию?
— К врачу сначала. А потом накормлю. Не на вокзале же нам разговаривать.
— Люба, я не могу... я не достоин, — он пытался вырваться, но сил не было. — Я же тебе столько боли причинил. Я же про зеркало... про молодую...
— Замолчи, — отрезала она. — Это Бог тебя судит, не я. А я просто человек. И я не могу оставить человека замерзать на рельсах.
Она привела его в небольшое привокзальное кафе, где было тепло и пахло выпечкой. Заказала большую тарелку горячих щей и чай с лимоном. Константин ел жадно, забыв о приличиях, а она сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела, как он постепенно отогревается.
— Что теперь будет, Костя? — тихо спросила она, когда он отставил пустую тарелку.
— Не знаю, Люб. Документы у меня украли в приюте. Жилья нет. Друзей нет. Сын меня видеть не захочет, и я его понимаю. Я... я просто хотел до весны дотянуть, а там, может, на стройку какую пристроюсь...
Люба молчала долго. В ней боролись две женщины. Одна кричала: «Брось его! Он заслужил это унижение! Помнишь, как ты плакала ночами?». А вторая, та, что давала клятву перед Богом и людьми быть вместе и в горе, и в радости, лишь тихо вздыхала.
— У меня в пригороде домик остался от тетки, — медленно произнесла она. — Маленький, там печка и огород. Совсем заброшенный, надо руки приложить. Езжай туда. Я помогу восстановить паспорт. Дам немного денег на первое время. Будешь дрова колоть, за домом присматривать. А там видно будет.
Константин поднял на неё глаза, в которых заблестели слезы.
— Почему ты это делаешь? После всего...
— Потому что если я стану такой же жестокой, как ты был тогда, то грош цена моей жизни, — ответила она. — Живи, Костя. И постарайся больше не зеркало винить в своих бедах, а то, что внутри него отражается.
Она проводила его до автобуса, сунула в карман сверток с едой и несколько купюр. Константин стоял на ступеньках, глядя на неё сверху вниз. Он вдруг понял, что Люба никогда не была «скучной» или «постаревшей». Она была настоящей. И это золото души светило ярче любых бриллиантов Анжелы.
Автобус тронулся. Константин приник к стеклу, пока силуэт женщины в синем пальто не растаял в сумерках.
Прошло два года.
Любовь Андреевна Березина вышла на крыльцо своего деревенского дома, куда теперь часто приезжала по выходным. Сад был аккуратно подстрижен, забор поправлен и выкрашен. Из сарая доносился мерный стук топора.
Через минуту из-за угла вышел мужчина. Крепкий, чисто выбритый, в простой рабочей одежде. В его движениях не было прежней вальяжности, зато появилась спокойная уверенность. Это был Константин. Он не вернулся к ней как муж — та чаша была разбита навсегда. Но он стал её верным помощником, хранителем этого маленького клочка земли.
Он заглаживал свою вину трудом и тишиной. Сын Дима, увидев, что отец действительно изменился, начал иногда приезжать к нему с внуками. Константин учил мальчишек ловить рыбу и чинить велосипеды, и в эти минуты его лицо разглаживалось, а морщины казались не следами порока, а шрамами исцеления.
Анжела? Про неё доходили слухи. Она связалась с какими-то мошенниками, вляпалась в грязную историю с чужими долгами и сбежала за границу, где, поговаривали, работает в сомнительных заведениях. Красота её быстро увяла, а ничего другого за душой не оказалось.
Бумеранг судьбы завершил свой полет. Он не просто наказал — он научил.
Вечерело. Люба вынесла на веранду поднос с чаем и тем самым «Наполеоном», который она теперь пекла не для того, чтобы заслужить любовь, а просто потому, что в этом доме снова поселился мир.
— Иди чай пить, Константин, — позвала она.
— Сейчас, Любаша, — отозвался он. — Вот только дрова сложу.
Они сидели на веранде, глядя, как солнце садится за лес. Им не нужно было много слов. Жизнь, сложная и порой беспощадная, наконец-то расставила всё по своим местам. И самым главным уроком этой истории было не то, что богатство мимолетно, а то, что милосердие — это единственное наследство, которое невозможно отнять или растратить.
