Стажировка в Барановичах в том, 82-м, запомнилась в первую очередь жарой, пылью от товарных составов и всепроникающим запахом мазута и нагретых шпал. Мы, трое ленинградских курсантов Училища ВОСО — я, Вова Чирков и Валера Борздый — осваивали военную железнодорожную науку на практике.
Валерин отец был тут большим начальником, ночальником станции Барановичи, поэтому Борздый-младший пропадал на служебной даче или в кабинете отца, а мы с Вовой были предоставлены сами себе. От скуки и молодого задора рождались планы. Один из них был посвящен добыче «жидкости для укрепления коллектива».
Выручили связи. У нашего приятеля, Валерия Казущика, отец руководил спиртзаводом в соседнем Слониме. Это звучало как магия. Мы, вооружившись пустыми стеклянными банками и армейскими флягами, полными решимости, совершили марш-бросок в Слоним. Но чуда не случилось. То ли отец Валерия был принципиален, то ли мы были недостаточно убедительны, но предприятие наше провалилось. Мы вернулись в общежитие с пустой тарой и полным разочарованием.
Следующие выходные мы решили проветриться в Минске, у тамошних друзей-курсантов. Город встретил нас широкими проспектами и ощущением свободы. И вот, бродя по улицам, заходим в обычную, пахнущую окурками и пылью телефонную будку. На деревянной полке под аппаратом лежал темный кожаный кошелек.
Переглянулись. Подняли. Он был туго набит. Открыли и ахнули: внутри аккуратной стопкой лежали 111 рублей. Для нас, живущих на скромную курсантскую стипендию в 8 руб., это было состояние. Ни записок, ни адресов, ни документов — ничего, что могло бы вывести на владельца. Мы постояли рядом с будкой, наивно надеясь, что хозяин вернется. Но улица была безразлична к нашей дилемме.
«Судьба», — мрачно констатировал Вова. «Не пропадать же добру», — поддержал я. Решили, что эти деньги нам буквально упали с неба, и единственный правильный способ распорядиться внезапным богатством — его ликвидировать. О том, чтобы сдать в милицию, даже мысли не возникло. Была какая-то бравада в этом жесте, мол, нам везет.
Когда мы объявили о находке минским друзьям, идея «пропить» сомнительный капитал встретила всеобщий и горячий одобрение. Энтузиазм толпы удвоил нашу решимость. Наш местный проводник, Андрей Стрекач, тоже курсант, заявил, что знает идеальное место — уютный ресторан недалеко от вокзала.
То, что началось как веселый пир, быстро превратилось в помпезную пирушку. Под общий хохот и тосты «за щедрость незнакомца» и «за барановичское невезение» деньги уплывали из кошелька с пугающей скоростью. Мы заказывали всё, что казалось нам изысканным: салаты «Оливье» и «Мимоза», шпроты, какие-то коньяки и водку с лимонной коркой. Ресторанный блеск, звон бокалов и чувство безнаказанной удали кружили головы сильнее алкоголя. Мы потратили не только находку, но и изрядную часть своих скромных запасов.
Обратный путь в Барановичи на электричке под утро был похож на чистилище. Вой сирен в голове, свинцовая тяжесть в конечностях и всепроникающее, глубинное чувство стыда. Не то чтобы мы раскаивались в содеянном — в том возрасте раскаяние редко бывает глубоким. Стыд был физиологическим: за бесцельно потраченные деньги, за собственную глупость, за вчерашнее бахвальство, которое теперь казалось пошлым.
Мы молча смотрели в темное окно вагона, где в стекле отражались наши бледные, невыспавшиеся лица. За окном проплывали знакомые уже поля и перелески под Барановичами. Пахло мазутом, пылью и скорым рабочим утром. «Летучка» в девять, а мы едва держались на ногах.
Тот день мы отмазывались от начальства как могли, ссылаясь на «легкое отравление в столовой». Но главное наказание было внутри — тошнотворное похмелье совести и тела. А кожаный кошелек, пустой и сморщенный, еще долго валялся у меня в чемодане как нелепый трофей с самой неудачной охоты того лета. Охота была за весельем, а поймали мы лишь тяжелое утро и воспоминание, от которого теперь, спустя годы, скорее грустно улыбаешься. Глупости молодости.