Нотариус положила передо мной бумагу, и я впервые за три года рассмеялась по-настоящему.
— Вы уверены, что хотите это озвучить при всех? — спросила она, поправляя очки.
— Абсолютно.
Серёжа и Ленка сидели напротив, уже предвкушая дележ. Брат в новом пиджаке, сестра с маникюром за пять тысяч. Три года не приезжали — а тут примчались на следующий день после похорон.
Мама слегла в шестьдесят два. Инсульт. Правая сторона отнялась полностью, речь — через раз.
Я тогда только устроилась на нормальную работу. Тридцать два года, первая должность с белой зарплатой и перспективами. Через неделю уволилась.
— Ты чего творишь? — орал в трубку Серёжа из своего Краснодара. — Найми сиделку!
— На какие деньги? Мамина пенсия — восемнадцать тысяч.
— Ну, продай что-нибудь. Мы с Ленкой скинемся.
Они скинулись. Один раз. По пятнадцать тысяч. На этом их участие закончилось.
Первый год я ещё надеялась.
Памперсы для взрослых — две тысячи за упаковку, хватает на неделю. Пелёнки одноразовые. Специальное питание. Лекарства. Мази от пролежней.
Мама плакала, когда я её переворачивала.
— Прости, — шептала она непослушными губами. — Прости меня, Катюша.
— Мам, перестань.
Я научилась всему. Ставить катетер. Обрабатывать пролежни. Делать уколы. Кормить с ложечки, когда глотательный рефлекс сбоил.
По ночам я слышала каждый её вздох через радионяню. Спала урывками, по три-четыре часа.
— Лен, приедешь на Новый год? — позвонила я сестре на второй год.
— Кать, ну ты же понимаешь. Билеты дорогие. Дети. Муж работает.
— Мама спрашивает про тебя каждый день.
Пауза.
— Передай ей привет. И это... Держись там.
Я держалась.
Серёжа звонил раз в месяц. Разговор всегда один:
— Как мама? Ну, хорошо. Ладно, давай, дела.
На третий год мама стала путать меня с бабушкой. Потом перестала узнавать совсем. Только иногда, в редкие минуты ясности, сжимала мою руку и шептала:
— Катюша... Ты одна... Одна осталась...
Я продала свою машину, чтобы купить функциональную кровать. Переехала в мамину квартиру насовсем. Моя собственная стояла пустая — сдавать не было сил заниматься.
Знакомые исчезли. Подруги сначала сочувствовали, потом устали слушать про памперсы и пролежни. Мужчины? Какие мужчины, когда ты в тридцать пять пахнешь мазью «Левомеколь» и не помнишь, когда последний раз красила губы.
Мама умерла в апреле. Тихо, во сне. Я сидела рядом, держала её за руку.
Серёжа прилетел через два дня. Ленка — через три.
— Что-то ты плохо выглядишь, — сказала сестра вместо «привет». — Надо за собой следить.
Я промолчала. Сил на скандал не было.
Похороны организовывала я. Оплачивала — тоже. Брат с сестрой «забыли кошельки» и «переведут потом».
Не перевели.
Через девять дней Серёжа завёл разговор.
— Кать, надо решать с квартирой.
Мы сидели на маминой кухне. Той самой, где я три года варила протёртые супы.
— Что решать?
— Ну, продавать. Делить. Нас трое наследников.
Ленка кивала.
— Я узнавала, тут метр — под двести тысяч. Трёшка, девяносто метров. Неплохо выходит. По шесть миллионов на каждого, если округлить.
Я смотрела на них и не узнавала.
— Вы серьёзно?
— А что такое? — Серёжа нахмурился. — Закон есть закон. Равные доли.
— Я три года жизни здесь похоронила. Три года! А вы?
— Мы работали, — отрезала Ленка. — У нас семьи, обязательства. Не все могут сидеть дома и ничего не делать.
Вот тут я впервые за три года закричала.
— Ничего не делать?! Я её с ложки кормила! Я в её дерьме по локоть была каждый день! Где вы были, когда она задыхалась по ночам? Где вы были, когда у неё начались судороги?!
— Не ори, — поморщился брат. — Соседи услышат.
— Да плевать мне на соседей!
Ленка закатила глаза.
— Кать, хватит истерить. Ты сама выбрала. Никто не заставлял.
— Вас совесть не заставила. Вы вообще без неё родились.
После похорон я нашла в маминых документах конверт.
«Катюше. Открыть после моей смерти».
Внутри — завещание. Заверенное нотариально. Датированное месяцем до инсульта.
Мама оставила квартиру мне. Полностью.
И письмо.
«Доченька, я знаю своих детей. Знаю, кто приедет, а кто найдёт отговорку. Прости, что оставляю тебе этот груз. Но квартира — твоя. Ты заслужила».
Серёжа с Ленкой о завещании не знали. Они были уверены — мама ничего не оформляла.
— Идём к нотариусу, — заявил брат через неделю. — Вступаем в наследство. Я узнавал, полгода ждать, но заявление подать надо сейчас.
Я согласилась.
И вот мы сидим в нотариальной конторе. Серёжа уже прикидывает, как потратит свои шесть миллионов. Ленка листает каталог кухонь в телефоне.
Нотариус — пожилая женщина с усталыми глазами — открывает папку.
— Итак, наследственное дело Морозовой Татьяны Павловны. Имеется завещание от четырнадцатого февраля две тысячи двадцать первого года.
— Какое завещание? — Серёжа подаётся вперёд.
— Нотариально заверенное. Квартира по адресу... — она зачитывает, — завещана Морозовой Екатерине Павловне. Полностью.
Тишина.
Потом Ленка:
— Это подделка!
— Вы сомневаетесь в подлинности документа? — нотариус смотрит поверх очков. — Можете оспорить в суде. Предупреждаю: экспертиза подтвердит подлинность. Я лично заверяла это завещание.
— Мама не могла! — Серёжа вскакивает. — Она же... она всегда говорила — всё поровну! Нам троим!
— Говорила, — киваю я. — Пока не поняла, кто из троих приедет менять ей памперсы.
— Катька, ты её заставила! — шипит Ленка. — Воспользовалась! Она была больная, не понимала!
— Завещание составлено до инсульта, — спокойно говорит нотариус. — За месяц до. Татьяна Павловна была полностью дееспособна. У меня есть справка от психиатра на ту дату.
Серёжа плюхается обратно на стул. Лицо красное, руки трясутся.
— Мы будем оспаривать.
— Ваше право. — Нотариус поворачивается ко мне. — Екатерина Павловна, вот документы на подпись. Через шесть месяцев, если не будет судебных разбирательств, можете оформлять собственность.
На выходе Ленка догнала меня.
— Кать, ну ты чего? Мы же семья! Нельзя так!
— Можно.
— Я же не со зла не приезжала! Реально дети, работа...
— Три года. Ни одного приезда. Ни одного перевода на памперсы.
— Да откуда я знала, что так дорого?!
— Я тебе скидывала чеки.
Она замолчала.
— Отдай хотя бы часть, — тихо попросила. — По-человечески.
Я развернулась и посмотрела ей в глаза.
— Три года я от вас ничего не получала. Ни денег, ни помощи, ни даже слова поддержки. А теперь ты просишь «по-человечески»? А где твоя человечность была, когда мама спрашивала — почему Леночка не звонит?
— Она не помнила уже ничего...
— Она помнила. До последнего месяца — помнила. И плакала.
Ленка всхлипнула. Красиво так, как в сериалах.
— Катя, ну пожалуйста...
— Нет.
Серёжа подал в суд.
Три заседания, экспертиза, показания нотариуса, справка от психиатра. Результат: завещание законно.
Судебные издержки — на нём.
Через год я продала квартиру. Купила себе двушку поменьше, в хорошем районе. Оставшееся вложила в акции и положила на депозит.
Ленка не звонит. Серёжа прислал сообщение на день рождения — смайлик с тортом. Я не ответила.
Иногда я достаю мамино письмо и перечитываю.
Последние строчки:
«Ты была со мной, когда было страшно. Ты была, когда было больно. Ты была, когда я уже не понимала, кто ты. Но я чувствовала — рядом кто-то родной. Это ты, Катюша. Только ты».
Я три года пахла мазью и несвежим бельём. Три года не жила — существовала. Три года ждала, когда всё закончится, и ненавидела себя за это ожидание.
Но я была рядом.
А они — нет.
И мама это знала.
Недавно столкнулась с соседкой из маминого дома. Баба Валя, девятый этаж.
— Катюш! Как ты?
— Нормально, баб Валь.
— Я твоего брата видела. Приезжал, на окна смотрел. Спрашивал, кто въехал. Злой такой.
— Пусть смотрит.
Она покачала головой.
— Права была Татьяна. Говорила мне — Валя, у меня один ребёнок. Один настоящий. А двое других — так, погулять вышли.
Я купила бабе Вале торт и довезла до дома.
На маминой кухне горел свет. Новые жильцы — молодая пара с ребёнком. Мальчик махал рукой с балкона.
Я помахала в ответ.
Мама была права.
Наследство — это не квартиры и деньги. Наследство — это три года памперсов, бессонных ночей и руки, которую держишь до последнего вздоха.
Серёжа с Ленкой получили то, что заслужили.
Ничего.
А я получила маму. Настоящую, живую, до самого конца. Со всеми памперсами, пролежнями и ночными страхами.
И квартиру.
Но это уже так, бонус.