В маленькой квартире на окраине города пахло уютно — жареной картошкой с луком и свежевыстиранным бельем. Любовь Ивановна, женщина тихая, с добрыми глазами и мягкими руками, привычно хлопотала у плиты. Двадцать лет она прожила с Виктором в мире и согласии, как ей казалось. Делили и радости, и горести, и пустые щи в девяностые, и первую радость от покупки подержанной «Лады».
Виктор ворвался в дом вихрем. От него пахло дорогим одеколоном и каким-то чужим, холодным азартом. Он не стал разуваться, прошел прямо в кухню, бросив на стол кожаный портфель.
— Люба, сядь. Разговор есть, — голос его звенел от металла.
Любовь Ивановна вытерла руки о фартук, присела на край стула, предчувствуя недоброе. Сердце кольнуло — так же оно болело, когда сын уходил в армию.
— Ты, Люба, баба хорошая, — начал Виктор, расхаживая по тесной кухне. — Честная, верная. Претензий к тебе не имею. Но пойми, времена изменились. Дядя мой, Иннокентий Петрович, царствие ему небесное, не просто так на Северах полжизни положил. Наследство там... такое, что нам и не снилось. Заводы, счета, недвижимость в столице.
Люба молчала, лишь крепче сжала край фартука.
— Я теперь человек другого круга, — продолжал Виктор, любуясь своим отражением в оконном стекле. — Мне теперь статус нужен. Выходы в свет, приемы, деловые ужины. А ты? Ты же дальше этой кухни не видишь. Твои платья, твои разговоры о рассаде... Это не для миллионера. В общем, я решил «обновить» жизнь. Семью тоже.
Слова падали, как тяжелые камни в колодец. Люба слушала и не верила. Неужели это тот самый Витенька, который когда-то носил ей полевые цветы и обещал беречь до гроба?
— Я уже и документы подготовил, — он выложил из портфеля бумаги. — Развод оформим быстро. Я тебя не обижу, квартиру эту оставлю, содержание назначу. Но жить вместе мы больше не можем. У меня... в общем, есть человек, который больше подходит под мой новый образ.
Этим «человеком» была Анжелика, секретарша из его бывшего офиса — тонкая, как лоза, и хищная, как рысь. Виктор уже видел её рядом с собой в салоне нового «Мерседеса», видел, как она сияет бриллиантами, оттеняя его новообретенное величие.
— Завещание-то читал? — тихо спросила Люба, глядя в окно, где начинался серый осенний дождь.
— А что там читать? — хохотнул Виктор. — Адвокат позвонил, сказал: «Вы единственный наследник первой очереди, всё ваше». Я мельком глянул — цифры заоблачные, голова кругом. Там кипа бумаг, юридическая муть. Главное, что печать стоит и подпись дядина. Завтра у нотариуса последняя встреча, подписываем акт вступления в права, и я — король.
Любовь Ивановна встала. Она не плакала, не умоляла. Только плечи её как-то странно поникли, будто тяжесть всего мира опустилась на них.
— Что ж, Витя... Раз статус тебе дороже души, иди. Силком мил не будешь. Только помни: дядя Кеша тебя насквозь видел. Он ведь не зря тебя «вертопрахом» называл, пока ты за ум не взялся.
Виктор лишь пренебрежительно махнул рукой. Он уже был там, в мире блеска и роскоши, где нет места запаху жареного лука и старым халатам. Он не заметил, как Люба вышла из кухни, как присела в темной прихожей на пуфик, прижав руку к груди.
Всю ночь Виктор не спал. Он пересчитывал в уме нули, выбирал цвет кожаного салона новой машины и представлял, как лопнут от зависти бывшие коллеги. Анжелика присылала ему сообщения с поцелуями, спрашивая, когда они полетят к морю. Весь мир лежал у его ног. Так ему казалось.
Утром он, надушенный и надменный, в новом костюме, купленном в кредит (ведь завтра он станет баснословно богат), отправился к нотариусу. Любовь Ивановна уже ждала там. Она была в своем единственном выходном платье, строгом и аккуратном. Лицо её было спокойным, как гладь лесного озера.
Нотариус, пожилой мужчина в роговых очках, долго перекладывал бумаги. Его медлительность раздражала Виктора.
— Ну, скоро там? — не выдержал он. — Давайте уже подпишем всё. У меня дела, встречи.
— Терпение, Виктор Сергеевич, — сухо ответил нотариус. — Наследство — дело тонкое. Особенно когда его оставлял такой человек, как ваш дядя. Он был старой закалки, как вы знаете. Считал, что большие деньги — это не только свобода, но и огромная ответственность. И, прежде всего, испытание для человеческой совести.
Виктор нетерпеливо застучал пальцами по столу.
— В завещании Иннокентия Петровича, — продолжал нотариус, — есть один пункт. Небольшое уточнение, которое вы, вероятно, пропустили, изучая перечень имущества.
Он открыл последнюю страницу документа и начал читать вслух. И с каждым словом лицо Виктора менялось: от самодовольной улыбки до землистой бледности.
Часть 2: Холодный душ из чистой правды
Голос нотариуса, сухой и монотонный, резал тишину кабинета, словно тупой нож. Виктор замер, подавшись вперед, а его пальцы, еще минуту назад нетерпеливо барабанившие по дубовому столу, судорожно вцепились в подлокотники кресла.
— «...Принимая во внимание вышеизложенное, — читал нотариус, поправляя очки, — я, Иннокентий Петрович, завещаю всё движимое и недвижимое имущество племяннику моему, Виктору Сергеевичу. Однако же, зная непостоянство нрава его и опасаясь, что внезапное богатство вскружит ему голову, выставляю обязательное условие. Все права владения, распоряжения и пользования счетами вступают в полную силу лишь в том случае, если на момент получения наследства и в течение последующих десяти лет Виктор Сергеевич будет состоять в законном и неразрывном браке с супругой своей, Любовью Ивановной».
Виктор открыл рот, но звука не последовало. Он словно выброшенная на берег рыба глотал воздух, глядя на гербовую бумагу.
— Что... что это значит? — наконец выдавил он. — Какой брак? Какие десять лет? Это же... это незаконно! Это вмешательство в личную жизнь!
Нотариус посмотрел на него поверх очков с легким оттенком жалости, какой смотрят на нерадивого ученика.
— Это воля покойного, Виктор Сергеевич. Иннокентий Петрович был человеком глубоко убежденным в том, что мужчина без надежного тыла и верной спутницы — это флюгер на ветру. Он считал, что именно Любовь Ивановна является тем стержнем, который удерживает вас от окончательного падения. В случае же расторжения брака по вашей инициативе или нарушения условий верности, подтвержденного документально, всё состояние — подчеркиваю, всё до последней копейки — переходит в распоряжение Благотворительного фонда защиты традиционных семейных ценностей.
В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как на улице капает дождь, ударяясь о железный карниз. Виктор медленно повернул голову к жене. Люба сидела неподвижно. На её лице не было ни торжества, ни насмешки — только какая-то глубокая, бесконечная усталость.
— Люба... — прошептал Виктор. — Ты знала?
— Догадывалась, — тихо ответила она. — Дядя Кеша, когда в последний раз к нам приезжал, долго со мной на кухне сидел. Спрашивал, как живем, не обижаешь ли. Сказал тогда: «Ты, Любаша, золотой человек. Витька-то наш — парень справный, да нутро у него сахарное, в воде размокнет, в огне сгорит. Только ты его и держишь на земле». Я тогда значения не придала, думала — стариковское ворчание.
Виктор вскочил, опрокинув стул. Галстук, который он так тщательно подбирал утром, теперь казался ему удавкой.
— Десять лет! Десять лет жизни под надзором! — он заметался по кабинету. — Да это же тюрьма! Люба, ты понимаешь? Мы же только что... я же тебе сказал...
Он осекся, вспомнив свои вчерашние слова про «обновление семьи» и «бабу для статуса». Кровь прилила к лицу, но не от стыда, а от ярости на самого себя. Как он мог быть таким дураком? Как мог не дочитать до конца?
— А если... если мы уже подали заявление? — с надеждой спросил он нотариуса. — Можно ведь забрать? Мы же еще не разведены!
— На данный момент юридически вы муж и жена, — подтвердил нотариус. — Но имейте в виду: фонд, о котором я говорил, имеет своих юристов. Они будут следить за соблюдением условий завещания весьма пристально. Фиктивный брак, раздельное проживание — любые попытки обойти волю покойного приведут к немедленному аннулированию ваших прав на наследство.
Виктор опустился обратно на стул. Миллионы, заводы, золотые горы — всё это висело на тонком волоске, и волосок этот был в руках женщины, которую он еще вчера собирался выбросить из своей жизни, как поношенную обувь.
Он посмотрел на Любу. Она встала, поправила сумку на плече и направилась к выходу.
— Люба, постой! — Виктор бросился за ней, едва не запутавшись в собственных ногах. — Любочка, подожди! Давай поговорим. Ну, погорячился я вчера, бес попутал! С кем не бывает? Ты же знаешь, я вспыльчивый, но отходчивый.
Они вышли на крыльцо нотариальной конторы. Осенний ветер швырнул в лицо горсть мокрых листьев.
— Вспыльчивый? — Люба остановилась и впервые посмотрела ему прямо в глаза. — Нет, Витя. Ты не вспыльчивый. Ты просто решил, что стал слишком велик для нашего маленького дома. Что я — это старая мебель, которую пора сменить на новую, более модную.
— Да нет же! — лебезил Виктор, пытаясь поймать её за руку. — Это я... это я от волнения. Такие деньги, понимаешь? Голова кругом пошла. Мы теперь заживем! Ты только представь: дом в пригороде, прислуга, за границу поедем... Ты ведь всегда хотела на море!
— Я хотела на море с мужем, Витя. А не с человеком, который оценивает меня в десять лет принудительных работ.
— Люба, не говори так! — он оглянулся, боясь, что их услышат. — Мы всё наладим. Я сейчас же позвоню... э-э... по поводу заявления. Скажу, что мы передумали. И ту... Анжелику... я её сегодня же уволю! Духу её не будет в моей жизни!
В этот момент у Виктора в кармане запел телефон. На экране высветилось: «Анжелика». Он судорожно сбросил вызов, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
— Уволишь? — горько усмехнулась Люба. — А как же любовь? Как же «обновление»? Или статус миллионера без неё не так сладок?
— Люба, какая любовь? — зашептал он, придвигаясь ближе. — Глупости всё это. Ты — моя жена, моя опора. Дядя Кеша прав был, ох как прав! Я без тебя пропаду. Прости меня, дурака. Давай забудем вчерашнее, а? Начнем с чистого листа. Я тебе шубу куплю... нет, три шубы! Любую машину выбирай!
Любовь Ивановна смотрела на него и видела не успешного мужчину, а маленького, испуганного и жадного человечка, который готов ползать на коленях ради цифр на банковском счете. И ей стало по-настоящему страшно. Не за себя — за него.
— Я пойду, Витя, — сказала она, отстраняясь. — Мне нужно подумать. Одной.
— Куда ты? Домой? Я подвезу!
— Нет, я пешком. Мне нужно подышать.
Виктор остался стоять на крыльце, глядя ей вслед. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Ему нужно было срочно что-то предпринять. Если Люба сейчас пойдет в ЗАГС и подтвердит развод, всё кончено. Прах и пепел.
Он снова вытащил телефон. Анжелика звонила не переставая.
— Да что тебе надо?! — рявкнул он в трубку, отойдя за угол здания.
— Витенька, ну что там? — пропел в трубке капризный девичий голос. — Мы уже можем заказывать билеты в Ниццу? Я присмотрела такой чудесный отель...
— Забудь про Ниццу! — прошипел Виктор. — И про отель забудь. И вообще, не звони мне больше. Между нами всё кончено.
— Что? — голос Анжелики мгновенно утратил сладость. — Ты что несешь, старый дурак? Ты же обещал! Ты сказал, что эта твоя кухарка уже в прошлом!
— Кухарка... — Виктор осекся. — Эта «кухарка» — моя законная супруга и хозяйка всего моего состояния на ближайшие десять лет. А ты... ты просто ошибка. Бухгалтерия выплатит тебе выходное пособие. Прощай!
Он отключил телефон и вынул сим-карту. Руки дрожали. Теперь его главной задачей было вернуть Любу. Вернуть любой ценой. Не потому, что он вдруг снова полюбил её, а потому, что она стала его пропуском в мир, о котором он мечтал всю жизнь.
Но Виктор не учел одного: Любовь Ивановна была не только доброй, но и очень прямой женщиной. И то, что он считал мелкой размолвкой, для неё стало крушением всего жизненного уклада.
Вечером он вернулся домой, нагруженный охапками роз и корзинами с деликатесами. Дверь была заперта на цепочку.
— Любочка, это я! Открой, родная!
За дверью было тихо.
— Люба, я всё осознал! Я дурак, я грешник! Я клятву дам, если надо!
Щелкнул замок. Люба вышла на порог. Она была в плаще, с небольшим чемоданом в руках.
— Ты куда? — опешил Виктор, выронив одну из коробок с пирожными.
— К сестре в деревню уеду, — спокойно ответила она. — На неделю. Поживу там, в тишине. А ты подумай, Витя. Не о деньгах подумай, а о том, как ты до такой жизни докатился.
— Нет! Нельзя в деревню! — в панике закричал он. — А если юристы фонда проверят? Если они увидят, что ты уехала? Они же решат, что мы разошлись!
— А разве это не так? — Люба грустно улыбнулась. — Мы разошлись еще вчера, Витя. Когда ты мне цену назначил. Просто теперь ты узнал, что цена эта оказалась слишком высокой для тебя.
Она обошла его и направилась к лифту. Виктор стоял посреди лестничной клетки, окруженный розами, и впервые в жизни чувствовал, что миллионы, которые почти были у него в кармане, начинают пахнуть не духами и кожей, а дешевым тленом и одиночеством.
Следующая неделя превратилась для Виктора Сергеевича в сущий ад, приправленный ароматом дорогих сигар и дешевого страха. Он не поехал в деревню за Любой — побоялся. Ему казалось, что если он бросится следом, это будет выглядеть как слабость, а статус миллионера требовал достоинства. Вместо этого он развил бурную деятельность в городе.
Первым делом он нанял частного детектива. Не для того, чтобы следить за женой из ревности, а чтобы убедиться: за ним самим не следят ищейки из Благотворительного фонда.
— Понимаете, Голубев, — наставлял он хмурого мужчину в мятом плаще, сидя в своем новом офисе с панорамными окнами (который он снял в долг под залог будущих поступлений). — Мой дядя был человеком с причудами. У него там целая армия законников. Мне нужно знать, если кто-то начнет совать нос в мою личную жизнь.
— Ясно, — буркнул детектив. — Охрана семейного очага от посягательств со стороны капитала. Будет сделано.
Виктор пытался обжиться в новой роли. Он купил себе часы, стоимость которых равнялась бюджету их с Любой старой жизни за пять лет. Он ходил по ресторанам, заказывал вина с названиями, которые не мог выговорить, и всё время оглядывался. Каждый официант казался ему шпионом нотариуса, каждая вспышка уличного фотографа — фиксацией его «неправильного» поведения.
Но самое страшное началось, когда он понял: деньги без Любы не работают так, как он себе представлял. Анжелика, узнав о «кабальном» условии завещания, закатила грандиозный скандал прямо в холле бизнес-центра.
— Десять лет?! — визжала она, не стесняясь охраны. — Ты хочешь, чтобы я десять лет ждала, пока эта твоя моль соизволит состариться? Да ты посмотри на себя, Витенька! Ты же без пяти минут банкрот, если она завтра подаст на развод!
— Замолчи! — шипел он, пытаясь зажать ей рот. — Я что-нибудь придумаю! Я найду лазейку!
— Лазейку он найдет... Твой дядя был умнее тебя. Прощай, «миллионер». Ищи дуру в другом месте.
Она ушла, громко цокая каблуками, а Виктор остался стоять под прицелом десятков любопытных глаз. В этот момент он остро почувствовал, что его «статус», о котором он так мечтал, — это всего лишь декорация из картона, которая размокнет при первом же дожде.
Через пять дней он не выдержал. Тишина в их пустой квартире (он так и не решился переехать в особняк дяди без Любы, боясь нарушить условия) стала невыносимой. Пыль на полках, немытая чашка в раковине, отсутствие запаха Любиных пирогов — всё это кричало о его поражении.
Он запрыгнул в машину и помчался в деревню Бережки.
Деревня встретила его криком петухов и терпким дымом печей. Дом сестры Любы, Марии, стоял на самом краю, у леса. Виктор затормозил, подняв облако пыли, и вышел из машины. В своем кашемировом пальто он выглядел здесь как инопланетянин.
Люба была в огороде. Она, обмотанная теплым платком, копала остатки моркови. Увидев мужа, она не бросилась к нему, не закричала. Просто выпрямилась, опершись на лопату, и подождала, пока он подойдет.
— Любочка, — начал он еще издали, стараясь придать голосу максимум нежности. — Совсем ты себя не бережешь. Морковь копаешь... Да мы этой моркови вагон купим! И огородников наймем! Поедем домой, а?
Люба смотрела на него спокойно и как-то отстраненно.
— Зачем, Витя? Тебе же статус нужен. А я тут, среди земли и ботвы, в самом разном статусе. Мне здесь дышится легко.
— Люба, ну прости! — он подошел вплотную, игнорируя грязь на туфлях. — Я всё понял. Я к нотариусу ходил, я бумаги еще раз перечитал. Дядя Кеша... он ведь гений был! Он знал, что только ты меня человеком сделаешь. Я же без тебя — как дом без фундамента. Рухну.
— Ты о фундаменте вспомнил, когда узнал, что счета заморозят, если стены разойдутся, — грустно заметила она. — Ты ведь не меня зовешь, Витя. Ты зовешь своего главного акционера.
Виктор замялся. Ему хотелось возразить, сказать, что это не так, но ложь застревала в горле под её честным взглядом.
— И пускай! — вдруг выпалил он. — Пускай так! Но разве это плохо? Мы прожили двадцать лет. Я тебя знаю, ты меня знаешь. Ну, занесло меня на повороте, бес попутал с этой славой и деньгами. Но я ведь вернулся! Я же не к Анжелике поехал, а к тебе!
— Ты поехал туда, где деньги лежат, — отрезала Люба. — Ладно, Витя. Я вернусь. Но у меня есть условия. Раз уж у нас теперь не семья, а деловое соглашение, будем играть по правилам.
Виктор просиял. Он был готов на всё.
— Первое, — Люба начала загибать пальцы. — Никаких приемов и «выходов в свет», где мне нужно изображать из себя светскую львицу. Я буду жить так, как жила.
— Конечно, конечно! Как скажешь!
— Второе. Половина твоего ежемесячного дохода будет уходить в фонд помощи сельским врачам. Дядя Кеша всегда об этом мечтал, да не успел.
Виктор поморщился, словно от зубной боли, но кивнул. Нули на счету всё равно оставались внушительными.
— И третье, — Люба замолчала, глядя на темнеющий лес. — Ты перепишешь на меня нашу старую квартиру. Чтобы, если через десять лет ты решишь «обновиться» снова, у меня был свой угол, который ты не сможешь отнять.
— Люба, да зачем это? — всплеснул он руками. — Всё же будет общее!
— Нет, Витя. Общей у нас была жизнь. А теперь у нас — контракт. Подписываешь?
Виктор смотрел на неё и не узнавал. Куда делась та мягкая, покорная женщина? Перед ним стояла хозяйка положения, которая прекрасно понимала правила игры. И, что самое обидное, она была права.
— Подписываю, — буркнул он.
Они вернулись в город. Жизнь потекла в странном, лихорадочном ритме. Виктор пытался играть роль счастливого мужа, но это давалось ему с трудом. Он задаривал Любу подарками, которые она равнодушно складывала в шкаф. Он пытался возить её по дорогим курортам, но она предпочитала санатории в средней полосе России.
Самым сложным было то, что юристы фонда действительно не дремали. Раз в месяц к ним домой приходил представитель — вежливый молодой человек с диктофоном. Он задавал вопросы, проверял, живут ли супруги вместе, смотрят ли они телевизор по вечерам, завтракают ли за одним столом.
Виктор чувствовал себя зверем в клетке. Он стал обладателем огромного состояния, но не мог потратить его на то, что действительно хотел — на свободу от обязательств и на молодую пассию. Каждый раз, когда он заглядывался на симпатичную девушку в офисе, он вспоминал холодный взгляд нотариуса и цифру «10 лет».
Прошел год. Виктор Сергеевич заметно осунулся. Деньги не принесли ему радости, потому что они были не его — они принадлежали их браку. Он стал заложником собственного наследства.
— Люба, — сказал он как-то вечером, глядя, как она спокойно вяжет свитер. — Тебе не кажется, что это издевательство? Мы живем как в реалити-шоу. Эти проверки, эти условия... Давай уедем куда-нибудь, где нас никто не знает?
— Зачем? — не поднимая глаз, спросила она. — Мне и здесь хорошо. А ты... ты ведь сам этого хотел, Витя. Ты хотел статус. Вот он, твой статус — муж самой богатой женщины города. Потому что, по факту, без меня ты — никто.
Виктор вздрогнул. Эти слова ударили больнее, чем все упреки Анжелики. Он вышел на балкон, закурил дорогую сигару и посмотрел вниз, на огни большого города. Он был миллионером. У него было всё, о чем он мечтал. Кроме одного — права быть самим собой.
Он еще не знал, что главный сюрприз дяди Иннокентия ждет его впереди. Что десять лет — это не просто срок, а время, за которое человек либо окончательно превращается в ничтожество, либо находит в себе силы стать кем-то большим, чем просто наследник.
А в ящике стола у Любови Ивановны лежало письмо, полученное ею от дяди за неделю до его смерти. Письмо, о котором Виктор не должен был узнать никогда.
Девять лет пролетели, словно затяжной осенний вечер. Для Виктора Сергеевича это десятилетие стало временем странного преображения. Поначалу он метался, искал обходные пути, советовался с тайными юристами, пытаясь найти лазейку в завещании. Но дядя Иннокентий составил документ так искусно, что любая попытка обмана вела в финансовую пропасть.
Постепенно ярость сменилась апатией, а апатия — привычкой. Виктор обнаружил, что жизнь миллионера «под надзором» требует дисциплины. Чтобы не потерять лицо перед фондом, он начал действительно вникать в дела заводов, оставшихся от дяди. Он вдруг понял, что работа — это лучшее лекарство от скуки и навязчивых мыслей о молоденьких секретаршах.
Любовь Ивановна всё это время оставалась рядом. Она была тихой гаванью, в которую он возвращался после тяжелых переговоров. Она не требовала бриллиантов, не устраивала сцен, но и былой теплоты в её глазах Виктор не видел. Она стала для него безупречным партнером по «брачному контракту».
И вот наступил канун десятой годовщины со дня оглашения завещания. Завтра Виктор должен был стать полноправным хозяином всего, без каких-либо условий. Он мог развестись в тот же час, и ни один юрист мира не смог бы отнять у него ни цента.
Вечером он зашел в гостиную. Люба, как и десять лет назад, сидела в кресле с книгой. На ней было простое, но элегантное платье. За эти годы она не только не «завяла», а приобрела какую-то особую, благородную стать, которую не купишь ни за какие деньги.
— Завтра срок истекает, Люба, — сказал Виктор, присаживаясь напротив.
— Знаю, Витя, — она закрыла книгу. — Десять лет. Мы справились.
— Ты уже собрала вещи? — в его голосе проскользнула странная нотка — не то надежда, не то страх.
Люба посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом.
— А ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я ушла прямо завтра, как только откроется банк?
Виктор замолчал. Он представил себе огромный особняк, пустые комнаты, в которых больше не будет пахнуть её духами и свежей выпечкой. Представил, как он приведет туда условную «Анжелику» — молодую, алчную, готовую сожрать его за новую сумочку. И вдруг ему стало тошно. За эти десять лет он привык к тому, что Люба — единственный человек, который знает его настоящим. Со всеми его слабостями, трусостью и жадностью. И всё равно она была рядом.
— Знаешь... — он замялся. — Я ведь все эти годы думал, что я в тюрьме. А сегодня понял: тюрьма была у меня в голове еще до наследства. Я ведь тогда, десять лет назад, тебя чуть не уничтожил своим «статусом».
Он встал, подошел к сейфу и достал оттуда папку.
— Вот. Я подготовил документы. Я переписал половину акций на тебя. Без всяких условий дяди Кеши. Просто так. Даже если ты завтра уйдешь, ты будешь очень богатой женщиной. Ты заслужила это право на свободу.
Люба улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему, тепло.
— Подойди ко мне, Витя.
Она открыла ящик своего бюро и достала старый, пожелтевший конверт.
— Пришло время тебе это прочесть. Дядя Иннокентий прислал мне это за неделю до смерти.
Виктор дрожащими руками взял письмо.
«Здравствуй, Любаша, душа моя. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет, а мой племянник-дурень уже наверняка наворотил дел. Я знаю Витьку: деньги ему вскружат голову, и он первым делом решит, что ты ему "не пара".Люба, я открою тебе тайну. Нет никакого "условия десяти лет" в основном тексте завещания. Я попросил нотариуса составить поддельный лист специально для него. Всё имущество перешло к нему безусловно сразу. Но я знал: если он об этом узнает, он потеряет и тебя, и себя.Я прошу тебя, Люба, подыграй мне. Стань его совестью на эти десять лет. Если он за это время не научится ценить то, что имеет, — значит, я зря прожил жизнь. А если научится — отдай ему это письмо. И скажи, что настоящий статус мужчины — это не цифры на счету, а женщина, которая смотрит на него с любовью, даже когда он гол как сокол».
Виктор дочитал письмо, и оно выпало из его рук. Он смотрел на жену, не в силах вымолвить ни слова.
— Значит... всё это время... я мог уйти? — прошептал он. — Я мог развестись в любой день? И деньги остались бы у меня?
— Мог, Витя, — тихо подтвердила Люба. — Нотариус был в деле. Но ты не ушел. В первый год ты боялся за деньги. Во второй — за репутацию. А потом... потом ты просто начал возвращаться домой. Ко мне.
Виктор опустился на колени у её ног, спрятав лицо в её ладонях. Все эти миллионы, заводы, интриги — всё показалось таким мелким по сравнению с этим прощением. Дядя Иннокентий переиграл его, но в этом проигрыше Виктор обрел свою самую главную победу.
— Прости меня, Люба, — глухо произнес он. — Я ведь только сейчас понял. Ты — и есть моё наследство.
— Я никуда не ухожу, Витя, — она погладила его по седеющим волосам. — Срок вышел. Теперь начинается жизнь.
На следующее утро в офисе нотариуса Виктор Сергеевич появился не для того, чтобы заявить о разводе. Он пришел, чтобы расторгнуть «брачный контракт» и передать все права на управление благотворительным фондом своей жене.
Город еще долго обсуждал эту странную пару: миллионер, который вместо яхт строил сельские больницы, и его верная Любовь Ивановна, которая всегда была на полшага позади, но именно она держала его за руку, не давая оступиться.
Статус был обретен. Но не тот, о котором Виктор мечтал в начале пути. Это был статус Человека, который сумел разглядеть золото в простом человеческом сердце.
