Все главы здесь
Глава 74
НАЧАЛО
Настя лежала в хате, притихшая, вымотанная, словно выжженная изнутри. Лукерья чувствовала ее — не слухом, не взглядом, а тем особым чутьем, которым старые бабы чуют беду задолго до слов. Девка дышала ровно, а тишина вокруг нее была не мирная — тяжелая, настороженная, смурная, как перед грозой.
Лукерья не слышала, а ощущала каждый вдох Насти, видела, как грудь едва поднимается и опускается, и это ритмичное движение казалось ей одновременно знаком жизни и напоминанием о том, что теперь мир Насти навсегда другой.
«Не все еще кончилось…» —думала Лукерья и сама пугалась собственной мысли.
Она перебирала в памяти все, что было страшной ночью: крик, шум, грохот, кровь, боль, тяжесть тела, навалившегося на нее, взгляд Настин — не девичий уже, а какой-то взрослый, пустой. Такие глаза она видела прежде. Бабьи…
— Господя… — прошептала Лукерья, не поднимая головы. — Не рано ли Ты на яе возложил?
И сердце ее сжималось, будто руками невидимыми его давили. Внутри поднималась смесь гнева к ворам, жалости к Насте, страха и бессилия — понимание, что ничем теперь нельзя исправить случившееся, а лишь принять.
Ответа на вопросы не было. Только где-то вдалеке вдруг каркнула ворона — Лукерья вздрогнула и перекрестилась.
Она понимала: девке теперь жить будет не так, как прежде. И что бы ни случилось дальше, ей, Лукерье, придется быть рядом, до самого конца. Не по доброте — по долгу.
В глазах Лукерьи мелькнула тень усталости, будто она уже прожила еще одну целую жизнь в этот миг, и холодок тревоги прошелся по позвоночнику.
Она встала, поправила платок, взглянула на Настю и тихо сказала, почти беззвучно:
— Спи… покудава спитси.
И вышла, прикрыв дверь.
…В Кукушкино ночь давно уже схлынула, а Антип так и не уснул. И теперь, когда уже занималась зорька, он не находил себе места.
Беспокоиться он начал еще затемно — будто кто-то изнутри толкнул: вставай. Мужик поднялся, вышел во двор, постоял, прислушиваясь, словно отсюда, из Кукушкино, можно было услышать — что ж там происходит, на том берегу реки, глубоко в лесу. Но в ответ была лишь тишина, какая бывала в те редкие часы, когда даже собаки смыкали глаза, и петухи затихали, прежде чем поднять над деревней нестройный ор.
«Рано ишшо», — сказал, успокаивая сам себя, и вернулся в хату.
Но не лежалось и не сиделось. Он то садился на лавку, то вставал, то подходил к окну, будто оттуда могло что-то показаться. Потом снова выходил во двор, курил. Малец спал в ту ночь крепко, и Галя вместе с ним. Антип поглядывал на жену и сына, умилялся.
«Спас я тебе, Галюня!»
Но тут же в сердце впивался кол. А Настя?
«А пошто она мене? Кто она мене? Я за усех баб и за своих братавьев не отвечаю!»
Но кол впивался все глубже, в глазах темнело, Антип присаживался на лавку, заходил в хату, пил воду. Ничего не помогало.
Тогда он налил себе самогону и выпил залпом. Огненная жидкость разлилась по нутру теплом и истомой. Кол отошел, но ненадолго. Спустя время вонзился снова и с новой силой.
К утру братьев все еще не было. Антип пошел к реке, туда, где стояли лодки всех деревенских. Постоял на берегу, щурясь от выходящего из-за леса солнца.
Вода шла ровно, спокойно. И в этот самый миг в груди у мужика шевельнулось что-то странное — не страх даже, а будто бы легкость. Словно кто-то ненужный, тяжелый, наконец сошел с плеч.
Антип тут же сплюнул, зло, сердито:
— Тьфу ты… Господя, прости мою душу грешную.
Перекрестился размашисто. Потом еще, и еще. Беспокойство, перемешанное с легкостью не отпускало. И легкости было будто бы больше. Или она сильнее разливалась внутри него?
Легкость была сладкая и грязная одновременно. Он чувствовал, как сердце вздрагивает от свободы, и тяжкий груз исчез, но тут же — тихий стыд, прячущийся под ребрами, шептал: «Не радуйси слишком покудава».
Вернулся домой, походил по двору, взялся было за дело — и бросил. Принялся за другое — и тоже не пошло. Все валилось из рук. Легкость переросла в дрожание.
Он ловил себя на том, что ждет братьев, но как-то не так, как ждут родных — с тревогой, с надеждой, — а как ждут развязки. Чтоб уж либо так, либо эдак. Лишь бы не висело это над душой.
К полудню стало совсем худо. Все чувства перемешались внутри Антипа, они не давали дышать ровно, не позволяли работать или просто сидеть. Они гнали его куда-то, теребили изнутри, вонзались разными мыслями. Мужик маялся. Ближе к вечеру Антип начал оправдываться перед собой.
«Мало ли чевой… — думал он. — Мабуть, сразу сбегли. С добром-то. Чевой у Кукушкино делать? Мабуть, дело не сладилоси?»
Но под этими мыслями, глубже, жило другое. Гадкое. Липкое.
Если не вернутся — так и ладно. И слава Господу. И в этот миг в груди Антипа затеплилось что-то мерзкое — неловкое облегчение. Нет их — и хорошо. И вовсе бы не было больше. Никогда.
От этой мысли он вздрогнул. Даже оглянулся, будто кто услышал. Сел на порог, обхватил голову руками.
— Я токма дорогу сказал. А дальша — ихная воля, — шептал он.
А внутри снова поднималась тихая, мерзкая радость, перемешивалась с беспокойством. Радость не громкая, не хмельная, а подспудная, исподтишка, как тепло в животе, когда с Галей ложился.
Без братьев стало просторнее, тише. Никто не орет, не командует, не тычет прошлым в глаза. Никто не напоминает, кто он есть на самом деле.
И чем дольше он это ощущал, тем отчетливее чувствовал, что пространство вокруг будто распахнулось специально для него, для Гали, для сына.
Ему вдруг ясно представилось: нет Ефима — нет взгляда этого тяжелого. Нет Васьки — нет тени за спиной. И он, Антип, снова вроде как чистый. Муж, отец, хозяин дома и своей семьи, а не чей-то халдей.
И тут же стало стыдно. До тошноты.
Он вскочил, зашагал по двору, будто хотел убежать от себя. Но куда ни шел — мысли шли следом.
К вечеру беспокойство стало почти невыносимым.
Он снова вышел к реке. Снова стоял, ждал. Солнце клонилось, мошка висла в воздухе, вода темнела.
Никто не приплывал. Антип почувствовал, как сердце его медленно, тяжело оседает куда-то вниз. Не от горя — от понимания. Он не знал, что именно случилось. Но знал — назад ничего не вернется.
— Господя… — сказал он тихо, без надежды. — Ну я ж… я ж для семьи…
Слова повисли пустыми.
Домой он шел уже другим шагом — не торопясь, не оглядываясь. И где-то совсем глубоко, под страхом и тревогой, все плотнее, по-хозяйски, располагалось мерзкое, постыдное чувство облегчения.
От него хотелось выть и смеяться одновременно.
Галя заметила метания мужа, но также она увидела и отсутствие братьев. Не приходили, не орали, не ругались, не требовали.
— Антип, а твои братовья иде?
Антип замялся, мысленно перебирая слова. Он не хотел выдавать, что их нет совсем, что они не пришли ни разу, — так проще было сохранить иллюзию порядка. С легкой улыбкой, стараясь звучать непринужденно, сказал:
— Так у хате, пьянствують, лежать тама. Я ходил — вродя усе ладно у их.
Она кивнула, но взгляд ее оставался внимательным, сомневающимся, словно проверял его слова на вес.
«Харчи не носил… — отметила она. — Либошто совсема упилиси!»
Женщина мысленно перекрестилась от страшных и одновременно сладостных мыслей.
«Хочь бы подохли, гады!»
Антип почувствовал легкий укол тревоги: жена заметила. Пока не надо бы ей ничего знать.
— Усе ладно, — повторил еще раз потверже. — Пошто оне тебе? Нетуть и ладно!
Галя лишь тихо кивнула, но недоверие не спало с ее лица.
И Антип, зная, что правду пока не раскроет, позволил себе немного пожить с этой тайной. Немного — пока никто не придет и не разрушит иллюзию.
Татьяна Алимова