Павел Никитин сидел в своём кабинете, и от холодного свечения экрана мобильника по коже пробежали мурашки. Очередное уведомление. «Напоминаем о необходимости погашения задолженности». Цифры — 127 000 рублей. Четырнадцать дней просрочки. Он швырнул телефон на стол, выругался сквозь стиснутые зубы, и из его груди вырвался тяжёлый, сдавленный выдох, полный бессилия. Это был уже четвёртый звонок долга за час. Четвёртый. А общая сумма… За полмиллиона уже перевалило. И это ещё без вчерашних ставок. Эти проклятые восемьдесят тысяч, которые он, вспотев от азарта, спустил вчера ночью в тщетной, идиотской надежде на чудо. На отыгрыш.
Кира ничего не знала. Его жена, его ангел-хранитель, успешная владелица сети пансионатов, даже не догадывалась. Не видела пропасти, в которую он рухнул с головой за эти полгода. Он стал виртуозом лжи. Отдельная карта для ставок, спрятанная в потайное отделение бумажника. Дешёвый телефон для переговоров с коллекторами, трясущими его душу по утрам. Выдуманные командировки, мифические деловые ужины. Кира глядела на него ясными, доверчивыми глазами, а он прикрывался её верой, как щитом.
Но больше всего — не Кира. Больше всего его душила другая правда. Ольга. Двадцать два года, огромные карие глаза, в которых плавала детская, наивная вера в каждое его слово. Они столкнулись в торговом центре три месяца назад — он зашёл в бутик за подарком на годовщину, она улыбнулась, продавая дорогой шарф. Улыбка была настолько открытой, такой солнечной и лишённой фальши, что у него перехватило дыхание.
Через неделю они уже целовались в подземном паркинге, а ещё через две она, краснея, призналась, что влюблена. Он, сам себе не веря, начал сыпать обещаниями. Квартиру в центре. Собственное дело — она так мечтала о крошечной кофейне с винтажными кружками и запахом свежей выпечки. «Как только решу вопрос с женой», — шептал он, обнимая её хрупкие плечи. Ольга кивала, прижимаясь к нему. Она не знала, что Кира — не просто жена. Что Кира — это деньги. Статус. Фундамент, на котором он построил свою сытую, лживую жизнь. Он выбрал её семь лет назад, когда сам был на дне, после краха стартапа. Она подобрала его, отмыла, дала всё. И он отплатил ей вот этим. Изменой. Но сейчас и измены было мало.
Ему нужны были деньги. Срочно. Коллекторы, почуяв слабину, начали дёргать уже и его рабочий номер. Ещё немного — и звонок раздастся в её кабинете. А потом — развод. При мысли об этом его бросало в холодный пот. Брачный договор… Эту бумагу, жёсткую и беспощадную, её юрист вручила ему перед самой свадьбой. В случае развода — ему ничего. Ни копейки. Ни бизнес, ни виллы, ни счета — всё было её, приобретено до него. Он знал это. Смирился когда-то.
Но две недели назад, роясь в домашнем сейфе в поисках налички, он наткнулся на другую бумагу. Завещание. Кира составила его год назад, после смерти матери. Он прочёл украдкой, стоя на коленях перед холодным металлическим сейфом. И сердце его остановилось, а потом забилось с бешеной, лихорадочной надеждой. Единственный наследник всего, абсолютно всего имущества в случае её смерти — Павел Никитин. Ни родни, ни фондов. Только он.
Идея родилась сама. Тихо, как ядовитая змея, выползла из самых тёмных глубин его отчаяния. Если Киры не станет… Долги растворятся в один миг. Ольга получит свою кофейню. Он обретёт свободу. Новую жизнь, без этого вечного страха. Он провёл неделю в интернете. Читал о ядах. Симптомах. Действии. Нужно было что-то надёжное, но не мгновенное. Что-то, что можно списать на несчастный случай, на аллергию, на сердечную недостаточность. В конце концов он вышел на препарат. Через знакомого ветеринара, под предлогом травли крыс на даче. Бесцветный. Без запаха. Растворяется в жидкости. Действует через час, имитируя острую аллергическую реакцию. Идеально.
Сегодня вечером он решился.
Павел пригласил Киру в ресторан. Её любимое место на набережной, где они когда-то праздновали первую крупную сделку. Она удивилась, а потом обрадовалась — её лицо осветилось той самой, старой, почти забытой улыбкой. В последние месяцы они жили как соседи. Кира надела элегантное платье цвета спелой сливы, собрала волосы, обнажив стройную шею. «Ты выглядишь потрясающе», — сказал он, и слова повисли в воздухе тяжёлым, фальшивым комплиментом. «Спасибо, дорогой», — она легко коснулась его руки. «Я так рада, что мы наконец-то вместе».
Ресторан был храмом роскоши. Мягкий свет хрустальных люстр тонул в бледном мраморе пола, играл бликами на позолоте массивных колонн. Воздух был густ от ароматов дорогой еды, дорогих духов и тихой, джазовой печали, лившейся откуда-то свыше. Каждая деталь — белоснежные скатерти, хрустальные бокалы, серебряные приборы, нежные орхидеи в вазах — кричала о цене этого вечера. Цене, которую он скоро заплатит сполна.
Официант в безупречном фраке принёс салат: тигровые креветки, похожие на драгоценности, среди лепестков цветов. Потом — мраморная говядина, тающая во рту, и дорадо, запечённая с розмарином. Сомелье с благоговейным видом налил им бордо, тёмное, как кровь, с ароматом смородины и ванили. Павел старался шутить, кивал, когда она с горящими глазами рассказывала о новом пансионате, о проблемах с персоналом. Он был мил, внимателен, образцовый муж. И всё это время маленькая, твёрдая ампула жгла ему внутренний карман пиджака. Он ждал. Ждал своего момента.
Когда Кира извинилась и направилась в дамскую комнату, его рука, холодная и влажная, сама потянулась к внутреннему карману. Маленький стеклянный флакон прилип к пальцам. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушит тихую музыку. Отказаться? Нет. Путь назад был отрезан долгами, ложью, этой невыносимой жизнью на птичьих правах.
Он окинул взглядом зал: официант склонился над соседним столиком, пара в углу смеялась, поглощённая друг другом. Мгновение — и содержимое флакона, прозрачное, как слеза, слилось с тёмно-рубиновым вином в бокале Киры. Он слегка покачал бокал, наблюдая, как яд растворяется без следа, и сунул пустую ампулу обратно в карман, будто пряча улику. Затем просто сел и стал ждать. Внутри всё сжалось в ледяной ком.
Кира вернулась, улыбаясь, и снова погрузилась в разговор. Она подняла бокал. «За нас, Паша. За то, чтобы мы всегда были вместе». Его стекло со звоном ударилось о её. «За нас». Он не смог удержать её взгляд. Она сделала несколько глотков. Потом ещё. Он следил за её каждым движением, за тем, как она ставит бокал, как продолжает говорить о планах расширения, о трудностях с персоналом. Минуты тянулись, резиновые и липкие. Двадцать. Тридцать. Она допила вино до дна, съела мясо, отодвинула тарелку. И ничего.
Сомнение, острое и жгучее, впилось в него. Не сработало? Подделка? Он уже начал прокручивать в голове новый, ещё более отчаянный план, когда заметил — её лицо, всегда такое живое, стало терять краски. «Кира, ты в порядке?» — его голос прозвучал фальшиво даже для него самого. «Не знаю, — она провела ладонью по лбу, будто стирая пелену. — Голова закружилась. Наверное, вино было слишком крепким». В её глазах промелькнула тень растерянности. «Может, выйдем на свежий воздух?» — предложил он, уже двигаясь.
Он расплатился её картой, помог надеть пальто. Её пальцы, цепляясь за его руку, были холодными и слабыми. На улице ночной воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Кира вдруг остановилась как вкопанная, схватившись за живот. «Мне плохо, — выдохнула она, и в её шёпоте прозвучал настоящий, животный страх. — Очень плохо».
«Потерпи, дорогая, — его голос стал металлическим, лишённым колебаний. — Сейчас я отвезу тебя в больницу. Всё будет хорошо». Ложь лилась так гладко, что он сам почти поверил. Он усадил её в машину, пристегнул — заботливый муж. Кира откинулась на сиденье, её дыхание стало частым и прерывистым, на лбу выступили капельки пота. Он завёл мотор и выехал на ночную трассу, взяв курс на больницу. Но через десять минут, убедившись, что за ними нет машин, резко свернул на просёлочную дорогу, уводящую в глухую лесополосу.
«Паша… куда мы едем?» — её голос был тонким, как паутинка. — Это… не дорога к больнице».
«Знаю», — ответил он. Два слова, холодные и острые, как лезвие.
Он остановил машину в самой глубине, где кроны вековых сосен смыкались, поглощая лунный свет. Выключил фары, и их поглотила абсолютная, давящая темнота. Затем обернулся к ней. В свете приборной панели он видел её лицо: широко раскрытые глаза, в которых плескалась мучительная боль и нарастающее, непередаваемое понимание.
«Это я подсыпал яд тебе в вино». Слова сорвались с его губ, и вместе с ними наружу вырвалась кривая, невольная улыбка. Сказав это вслух, он почувствовал странное освобождение. «Тебе осталось минут тридцать. Может, меньше. Выметайся из машины».
«Что?» — она попыталась дотянуться до него, но рука беспомощно упала. — Ты… ты шутишь, Паша? Это не смешно…»
«Я не шучу». Он расстегнул её ремень, вышел, с силой распахнул её дверь. Внутрь ворвался запах хвои и сырой земли. «Вылезай. Немедленно».
«Но почему?» — по её щекам, бледным и влажным, потекли слёзы, смешиваясь с потом. — Я люблю тебя… Я дала тебе всё…»
«Именно поэтому!» — рывком он вытащил её из машины. Она упала на колени на мокрую траву, судорожно ловя ртом воздух. — Ты дала мне всё, кроме права быть хозяином этой жизни! Твой брачный договор, твои юристы, твой вечный контроль! Я устал быть безмолвным приложением к твоей блестящей биографии!»
Он встал над ней, и всё, что копилось годами — унижение, злоба, зависть — хлынуло наружу. «Семь лет! Семь лет я терпел! Ты рассказывала мне о своих успехах, о своих победах, а я что? Я — муж успешной бизнес-леди. Аксессуар! Ты представляла меня своим друзьям, как представляют дорогую собачку! «Познакомьтесь, это мой Паша!» — он передразнил её, и голос его зазвучал визгливо. — Ты думала, я не слышал, как твои подруги шепчутся за спиной? «Альфонс». «Иждивенец». Я всё слышал, Кира! Каждое слово! А ты никогда не останавливала их. Потому что тебе было плевать! Лишь бы твоя империя росла!»
Он присел на корточки, вплотную приблизив своё лицо к её лицу, искажённому страданием. «А знаешь, что было самым смешным? Я тебя никогда не любил. Ни одного дня. Ты была просто… удобным билетом. Богатой, одинокой простушкой, которая поверила в сказку. Я думал, со временем стану полноправным хозяином, но ты оказалась хитрее. Этот твой дурацкий договор! Но ты сама всё и исправила. Завещание. Ты сама подписала себе приговор, дорогая».
Он встал, отряхнул ладони о брюки, будто стряхивая с себя её прикосновения, её жизнь. «Ольга… она молодая. Красивая. И она смотрит на меня так, будто я — её герой. Она не пытается мной командовать. А с твоими деньгами… о, с твоими деньгами мы заживём по-настоящему. А ты… ты просто ошибка, которую давно пора было стереть». Он толкнул её ногой в плечо, и она безвольно опрокинулась на спину. «Лежи тут. И думай. У тебя есть твои полчаса. Прощай, Кира. Не могу сказать, что было приятно знать тебя».
Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком. Через стекло он видел, как она пытается подняться, как её тело судорожно выгибается от боли. «Паша, пожалуйста… — её голос, хриплый и разбитый, едва долетал до него. — Не оставляй… Я умру…»
«В этом и есть весь план, дорогая», — бросил он заводя двигатель.
Он развернулся и поехал прочь, не глядя в зеркало. Он включил радио, выкрутил громкость на максимум.
Через пятнадцать минут он уже был в городе, среди привычных огней. Телефон завибрировал. Ольга: «Когда увидимся? Соскучилась». Уголки его губ поползли вверх. Он написал ответ, пальцы летали по клавиатуре легко: «Скоро всё будет решено. Мы начнём новую жизнь. Обещаю». В ответ прилетело сердечко. Наивное, тёплое, слепое. Он представил себе грядущие дни: заявления о пропаже, наигранное горе, соболезнующие взгляды… а потом тихое, законное вступление в права. Расплата с долгами. Сияющие глаза Ольги, когда он подарит ей ключи от квартиры. Они будут счастливы. А Кира… Кира станет просто печальной главой из прошлого, которую можно перелистнуть и забыть.
Он припарковался у своего дома, поднялся в пустую, безмолвную квартиру. Налил виски. Рука была твёрдой как камень. Совесть не шевельнулась. Он сделал то, что должен был сделать. Теперь — только ждать. Он снова взял телефон. «Готовься к переменам, любимая. Совсем скоро ты получишь всё, о чём мечтала». И отправил.
Девушка ответила почти мгновенно. «Ты серьёзно? Я так рада. Люблю тебя». Павел усмехнулся, глядя на светящийся экран. Она верила. Верила в эту красивую сказку о несчастном, неоценённом мужчине, которого тиранила холодная, деловая жена. Верила, что стоит только освободиться — и начнётся их счастливая жизнь. Ольга не копала глубоко, не задавала неудобных вопросов. Ей хватало его взглядов, редких, поспешных встреч в той убогой съёмной квартирке на отшибе и этих воздушных замков из обещаний.
Единственная, кто смотрела на это без розовых очков, была её мать, Лариса Черкасова. Эта проницательная женщина пару раз ловила его тяжёлым, оценивающим взглядом, пыталась говорить с дочерью. Намекала, что женатый мужчина — ненадёжный фундамент, что слова — всего лишь ветер. Но Ольга лишь раздражалась, отмахивалась: «Мама, ты ничего не понимаешь! Он особенный! Он любит меня по-настоящему!» Лариса отступала, замолкала, но её молчание было красноречивее любых слов. Она видела насквозь. Но её дочь — нет.
Павел допил виски, и вкус остался на языке. Он взглянул на часы. Сорок минут. Сорок минут с того момента, как он оставил её там, во тьме, на холодной земле. Если всё пошло по плану, то… всё уже кончено. Или кончается. Даже если она ещё дышит, помощи ждать неоткуда. До трассы — километры. Дорога глухая, особенно ночью. Ни души. К тому времени, как кто-то наткнётся на неё, будет слишком поздно. Всё кончено.
Он лёг на диван, закрыл глаза, попытался заставить тело расслабиться, но мышцы были натянуты, как струны. План сработал. Теперь — следующий акт. Утром нужно будет сыграть свою роль безутешного, растерянного мужа. Позвонить в полицию. Со слезами в голосе рассказать, как она плохо себя почувствовала после ужина, как он повёз её в больницу, как она попросила остановиться у леса — подышать, ей стало душно. Как вышла и… не вернулась. Он искал, звал, но лишь густой мрак ответил ему. Павел прокручивал эту историю в голове снова и снова, оттачивая каждую деталь, каждую интонацию. Всё должно быть безупречно. Завтра. Завтра начнётся его жизнь. Настоящая жизнь. Без долгов, без этой вечной, гнетущей роли, без Киры. Он будет хозяином. Наконец-то.
Кира лежала на влажной, холодной траве, и каждый сантиметр её тела горел адским огнём. Боль в животе скручивала, выворачивала внутренности. Она пыталась дышать, но воздух никак не хотел наполнять лёгкие, застревая где-то в горле хриплым, булькающим звуком. Руки и ноги стали чужими, тяжёлыми, неподъёмными. Она попыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий, никем не услышанный шёпот, поглощённый густым мраком леса. Слёзы текли беззвучно, оставляя грязные борозды на щеках. Павел. Это имя отдавалось в висках новой волной боли, более страшной, чем физическая. Её муж. Тот, кому она верила, кого поддерживала, кого любила даже тогда, когда он отдалялся. Он отравил её. Хладнокровно. С улыбкой. И выбросил, как мусор, на обочину. Ненависть, жгучая и ясная, на секунду пронзила туман сознания. Она не хотела умирать. Не так. Не здесь.
Она собрала последние крохи сил, упёрлась ладонями в липкую землю, попыталась подняться. Тело дрожало, мышцы не слушались, и она снова рухнула, ударившись лицом о траву. Дыхание стало мелким, прерывистым. Холод медленно поднимался от земли, забираясь под кожу, в кости. Она закрыла глаза. Всё. Конец.
И вдруг — звук. Далёкий, нарастающий. Ровный, мощный гул мотора. Машина. Здесь. Сейчас. Невероятная удача, граничащая с чудом. Кира заставила себя открыть глаза. Из последних сил, дрожащей, негнущейся рукой, она подняла её над головой. Пусть увидит. Пусть кто-нибудь увидит.
Чёрный, массивный внедорожник замедлил ход, проехал ещё несколько метров и остановился в двадцати шагах. Хлопок двери. Твёрдые, быстрые шаги по гравию. «Господи, что здесь происходит? Женщина, вы живы?» — мужской голос, резкий от тревоги, прозвучал над ней.
Кира попыталась что-то сказать, но смогла лишь издать стон. Она заставила себя сфокусировать взгляд на склонившемся над ней лице. Сорок с небольшим. Строгие, чёткие черты… знакомые. Очень знакомые. Сознание, затуманенное ядом, отчаянно цеплялось за память. И вдруг — пронзило узнаванием. Гордей. Гордей Савицкий. Её конкурент. Владелец сети элитных клиник, человек, который последние два года пытался потеснить её на рынке услуг для пожилых. Они встречались на форумах, обменивались колкостями и комплиментами, обсуждали гипотетическое партнёрство. Она всегда считала его жёстким, но честным игроком.
«Кира, — он произнёс её имя, и в его голосе прозвучал настоящий шок. — Кира Никитина? Что с вами? Что случилось?»
«Отра…вил…» — выдавила она, и каждое слово было подобно ножу в горле. Больше она не могла ничего сказать, только хрип.
Гордей не стал тратить время на расспросы. Он аккуратно приподнял её голову, двумя пальцами нащупал пульс на шее, прислушался к хриплому дыханию. Его лицо стало каменным, профессионально-сосредоточенным. «Нужна срочная помощь. Сейчас я отвезу вас в клинику». Без лишних слов он подхватил её на руки. Она показалась ему невероятно лёгкой и хрупкой. Он быстро донёс её до машины, устроил на заднем сиденье, накрыл своим тёплым пиджаком, заботливо пристегнул ремнём. Сам вскочил за руль, и мощный автомобиль рванул с места, разбрасывая гравий. «Держитесь, Кира. Двадцать минут. Моя клиника. Там вам помогут».
Она еле слышно кивнула, хотя тряска отбрасывала её в пучину новой боли. Она закрыла глаза, сосредоточившись на борьбе за каждый следующий вдох. Бороться. Надо бороться.
«Кто вам это сделал? — его голос, жёсткий и собранный, прозвучал из-за спины. — Вы помните?»
Она открыла глаза. В полутьме салона её взгляд встретился с его в зеркале заднего вида.
«Муж…» — прошептала она.
Он резко обернулся, его взгляд на мгновение застыл на её измученном лице, затем снова устремился на дорогу. Его челюсти напряглись. «Понял. Не говорите больше. Сейчас главное — спасти вам жизнь».
Он одной рукой схватил телефон, быстрым движением набрал номер, включив громкую связь. В салоне раздались ровные гудки, а затем — спокойный, деловой женский голос.
«Мама, это я. Срочно нужна твоя помощь. Еду к тебе в клинику. Отравление. Пациентка в критическом состоянии. Приготовь всё необходимое для токсикологического анализа и противоядной терапии. Буду через пятнадцать минут».
«Поняла, сынок, — голос не дрогнул ни на йоту. — Я жду.»
Анфиса Савицкая. Имя матери Гордея пронзило сознание Киры сквозь туман. Она что-то слышала о ней — легендарный врач-токсиколог, живая энциклопедия ядов и противоядий с более чем сорокалетним опытом. Если шанс и был, то он был сейчас, в этих уверенных руках.
Внедорожник, казалось, парил над ночным асфальтом. Гордей шёл на обгон, проскакивал перекрёстки на последних секундах жёлтого, его лицо в свете фонарей было напряжённой маской. Взгляд его постоянно метался в зеркало заднего вида, где в глубине салона, укутанная в его пиджак, лежала Кира. Она цеплялась за сознание из последних сил, чувствуя, как жизнь по капле утекает вместе с болью.
Наконец, резкий поворот, и они въехали на территорию, остановившись перед невысоким, стильным зданием с лаконичной вывеской: «Клиника доктора Савицкого». Гордей выпрыгнул, распахнул дверь и, не дав ей остыть, бережно, но быстро извлёк Киру из салона. У входа, залитого светом, их уже ждала фигура в белом халате. Седые волосы, собранные в строгий пучок, и проницательные, умные глаза за стёклами очков. Анфиса Савицкая.
«Идём в токсикологию, — сказала она без предисловий, её голос был сухим и деловым. — Евгений уже готовит капельницы».
Они стремительно прошли по пустынному, сияющему стерильностью коридору в небольшую палату, больше похожую на кабинет интенсивной терапии. Там, у кушетки, стоял высокий, худощавый мужчина — тот самый Евгений Савицкий, настраивавший систему для инфузии. Гордей уложил Киру на белую простыню, и мир вокруг неё сузился до яркого света лампы и трёх сосредоточенных лиц.
Анфиса принялась за работу с пугающей, отточенной быстротой. Манжета тонометра, холодный стетоскоп, луч фонарика в глаза. Её пальцы двигались уверенно, читая историю отравления по симптомам, как открытую книгу.
«Классические признаки нейротоксина, — констатировала она, снимая стетоскоп. — Срочный анализ крови. Промывание. Гордей, помоги».
Следующие полчаса стали для Киры бесконечным, мучительным кошмаром на грани сознания. Её пронзала острая боль, от иглы в вену растекалась ледяная волна лекарства. Потом — адская, унизительная процедура промывания, выворачивающая всё нутро. Она то проваливалась в чёрную пустоту, то возвращалась, хватая ртом воздух, и каждый раз её взгляд натыкался на суровое, но не жестокое лицо Анфисы, на сосредоточенный взгляд Гордея, державшего её руку. Никаких лишних вопросов. Только тихие, чёткие команды и вихрь действий, где на кону стояли минуты.
Через час, который показался вечностью, Анфиса выпрямилась, снимая перчатки с характерным щелчком.
«Худшее позади. Противоядие взяло верх. Анализ показал тиофосфатное соединение. Сельскохозяйственный яд, инсектицид. Смертельная доза, — она посмотрела на сына. — Если бы ты опоздал на десять минут, мы бы уже ничего не смогли сделать.»
Гордей закрыл глаза на мгновение, провёл ладонью по лицу, смывая напряжение. «Она… будет в порядке?»
«Да. Но восстановление займёт время. Минимум неделя интенсивной терапии. И полная изоляция, — Анфиса бросила острый взгляд на обоих мужчин. — Никаких посетителей. Никаких звонков. Особенно от мужа. Он не должен знать, что она здесь.»
Гордей кивнул, его взгляд упал на Киру. Она лежала с закрытыми глазами, бледная, как полотно, но грудь поднималась в ровном, хоть и слабом ритме. «Я позабочусь об этом.»
Евгений Савицкий, молча наблюдавший, утвердительно кивнул. «Мы не будем вносить её в общую базу. Официально её здесь нет. Все расходы и ответственность — на мне.»
Анфиса подошла к кушетке, села на край и взяла холодную, беспомощную руку Киры в свои тёплые, прожитые ладони. «Ты слышишь меня, девочка? Ты в безопасности. Мы тебя вытащили. Теперь тебе нужно только отдыхать и набираться сил.»
Кира слабо, едва заметно сжала её пальцы в ответ. По её щекам, измождённым и бледным, снова покатились слёзы. Но теперь это были слёзы невыразимого, щемящего облегчения. Не страх, а тихая, дрожащая надежда.
Гордей вышел в коридор. Тишина здесь была оглушительной. Он достал телефон, набрал номер.
«Игорь, слушай внимательно. Мне нужна информация. Павел Никитин. Муж Киры Никитиной. Всё: финансы, связи, перемещения за последнюю неделю. Копай глубоко и тихо. Никто не должен знать о нашем интересе. Понял?»
«Понял, шеф. Сроки?»
«К завтрашнему вечеру. Это срочно, — Гордей отключился, задержавшись на секунду в полумраке коридора. Затем вернулся в палату.
Кира спала. Дыхание её выровнялось. Анфиса сидела рядом, следя за мониторами.
«Она сильная, — тихо сказала женщина, не отрывая взгляда от графиков.
«Я заберу её к себе, когда она сможет передвигаться. В гостевую комнату. Там будет безопаснее.»
«Не раньше, чем через три дня, — строго парировала Анфиса. — Ей нужно постоянное наблюдение.»
Гордей согласился. Он смотрел на спящую женщину, и внутри него клокотала холодная, целеустремлённая ярость. Он знал Киру как достойного, жёсткого, но честного конкурента. Уважал её. А этот… этот Павел. Каким нужно быть, чтобы так хладнокровно уничтожить того, кто тебе доверял? Сейчас этот человек, наверное, уже празднует. Сидит в их общем доме и подсчитывает будущие барыши. Думает, что всё чисто.
«Он жестоко ошибся, — прошептал Гордей себе под нос, глядя на бледное лицо Киры. — Мы выведем его на чистую воду. Обещаю.»
Тем временем Павел и вправду сидел дома, растянувшись на диване. Вторая порция виски согревала изнутри, разливаясь тупым, самодовольным теплом. Телефон завибрировал. Ольга: «Не могу дождаться, когда мы будем вместе. Ты мой герой.»
Он фыркнул и набрал ответ, пальцы скользили по стеклу легко: «Потерпи ещё чуть-чуть, милая. Совсем скоро всё изменится. Готовься к новой жизни.» В ответ прилетела целая гирлянда из эмодзи — сердечки, поцелуи, сияющие смайлы. Он откинулся на спинку, закрыл глаза. Идеально. Всё прошло идеально. Ни свидетелей, ни улик. Яд, который либо не найдут, либо спишут на трагический сердечный приступ. Через пару дней — ритуальное «обнаружение», спектакль с горем, соболезнования… а потом — тихая, законная, сладкая свобода. И деньги. Океан денег. Он даже представить не мог, что в эту самую секунду его жена не лежит мёртвой в лесной чаще, а дышит ровно под мониторами в частной клинике. И что счёт уже начался.
Кира открыла глаза. Белый, безликий потолок. Резкий, чистый запах антисептика. Тихое, ритмичное попискивание аппарата. Она попыталась повернуть голову, и острая тянущая боль в руке напомнила о капельнице. Память нахлынула внезапно и грубо, как удар: ужин, глаза Павла, ледяной ужас, земля, хвоя, фары…
«Не двигайтесь резко, — раздался спокойный, ровный голос. У окна, в кресле, сидела Анфиса Савицкая с планшетом в руках. — Вы ещё очень слабы. С момента отравления прошло двое суток.»
«Двое… суток?» — Кира с трудно выговорила, её голос был хриплым шёпотом. Она попыталась приподняться на локтях, и мир поплыл. «Я… я жива.»
«Живы. И будете жить, — Анфиса подошла, поправила подушку. — Яд выведен. Но вашему организму потребуется время, чтобы прийти в себя. Много времени.»
Дверь палаты открылась с тихим щелчком, и на пороге появился Гордей. В руках у него был поднос с дымящейся чашкой травяного чая и прозрачным бульоном в глубокой тарелке. Лёгкий, аптечный запах еды смешался с запахом антисептика.
«Доброе утро, — сказал он, ставя поднос на прикроватную тумбу. Его голос был нарочито спокойным, будто он боялся вспугнуть хрупкое равновесие в комнате. — Как вы себя чувствуете?»
«Как человек, которого пытались убить», — выдохнула Кира, и в углах её дрожащих губ мелькнула попытка улыбки, больше похожая на гримасу боли. Она собралась с духом. — Спасибо вам. Если бы не вы…»
«Не надо, — он мягко, но твёрдо прервал её, присаживаясь на стул рядом. — Я просто оказался в нужном месте. По воле случая. Но теперь нам нужно поговорить. Вы готовы?»
Кира кивнула, сжав край одеяла в кулаки. Анфиса, молча наблюдавшая из угла, подошла, ловко помогла ей приподняться, подложила подушки. Каждое движение отзывалось слабостью, но и новой, хрупкой силой.
«Расскажите всё, — попросил Гордей, его взгляд стал острым, сосредоточенным. — С самого начала. Мне нужно понять масштаб.»
Кира закрыла глаза на секунду, собирая разрозненные, жуткие пазлы воедино. Потом начала говорить. Голос сначала был тихим, прерывистым, но креп с каждым словом. Ресторан. Любезный, необычно внимательный Павел. Первый глоток вина. Головокружение. Его лицо в свете приборной панели, когда он сворачивал с трассы. Лесная темнота, смыкающаяся над ними. Его ледяные слова: «Это я подсыпал яд». Его монолог, полный накопленной за семь лет горечи и ненависти. Как он вытащил её из машины и бросил на холодную землю. Как уезжал, не оглядываясь. Она говорила, и слёзы текли по её щекам беззвучным потоком, смывая остатки грима и унижения. «Он сказал… что устал быть приложением к моей жизни. Что я дала ему всё, кроме права этим распоряжаться. Я… я никогда не думала, что он может меня так… ненавидеть.»
Гордей слушал, не перебивая. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря — холодный, рациональный гнев. Когда она замолчала, исчерпавшись, он молча достал телефон, нашёл нужное фото и протянул ей.
«Вы знаете эту девушку?»
Кира вгляделась в экран. Молодая, лицо с большими, доверчивыми глазами и тёмными волосами. Что-то щемяще-наивное было в её улыбке. «Нет, — она покачала головой. — Никогда не видела. Кто это?»
«Ольга Черкасова. Двадцать два года. Продавец в бутике. И, судя по информации, которую я добыл, — любовница вашего мужа. Последние три месяца.»
Слово «любовница» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым колоколом. Кира застыла. Внезапно всё обретало чудовищную, кристальную ясность. Он не просто хотел её смерти. Он хотел освободить место. Для этой девочки с невинными глазами. Для новой, беззаботной жизни на её, Кирины, деньги.
«У меня есть их переписка, — продолжал Гордей, его голос был ровным, как лезвие. — Мой человек получил доступ к его облаку. Павел обещал ей квартиру, кофейню… совместную жизнь, «как только решит вопрос с женой». Вчера вечером, уже после того, как оставил вас в лесу, он написал: «Скоро всё будет решено. Мы начнём новую жизнь».»
Кира закрыла лицо ладонями. Казалось, сердце разорвётся от этой новой волны предательства. Оно было острее физической боли, глубже, подлее.
«Есть ещё кое-что, — Гордей открыл принесённую с собой тонкую папку. — Ваш муж по уши в долгах. Микрокредиты, ставки. Сумма — за полмиллиона. Коллекторы разрывают его телефон. Он — финансовый труп, Кира. И ваше наследство было для него единственным спасательным кругом.»
«Завещание, — прошептала она, снимая руки с лица. Её глаза были сухими и горящими. — Я переписала его в прошлом году, после смерти мамы. Он — единственный наследник. Боже… я сама вручила ему отмычку к своему смертному приговору.»
«Нет, — твёрдо, почти резко возразил Гордей. — Вы доверяли мужу. Это нормально. Ненормально — то, что он замыслил. Но у нас теперь есть шанс всё исправить и привлечь его к ответу. Если вы готовы.»
Кира подняла голову. В её взгляде не осталось и тени слабости. Только холодная, выжженная решимость. «Я готова. Что нужно делать?»
«Во-первых, — сказал Гордей, — немедленный развод. Полный и безоговорочный разрыв всех связей. Во-вторых, официальное обращение. У меня есть знакомая в Следственном комитете. Дарья Салтыкова. Она — честный и принципиальный следователь. Ей можно доверять.»
«Но если мы обратимся к следователю… Павел узнает, что я жива, — заметила Кира, её ум, отточенный годами ведения бизнеса, уже анализировал риски. — Он может сбежать.»
«Поэтому мы будем действовать точечно и тихо, — кивнул Гордей. — Сначала соберём все доказательства в кулак. Потом нанесём удар — быстро и неожиданно, чтобы он не успел даже сообразить.»
Анфиса, до этого молча стоявшая у окна, подошла ближе. «Я сохранила все биоматериалы, результаты анализов. Факт отравления тиофосфатом документально зафиксирован. Это неоспоримое доказательство. К нему прилагается моё заключение как врача-токсиколога с сорокалетним стажем. В суде это будет весомо.»
«Отлично, — Гордей сделал пометку в блокноте. — Теперь — записи с камер наблюдения в ресторане. Нужно зафиксировать момент, когда он подсыпал яд.»
«Он сделал это, когда я ушла в дамскую комнату, — вспомнила Кира, в её памяти чётко всплыла та минута. — Я отсутствовала не больше трёх минут. Когда вернулась, он был… странно сосредоточен. Но я не придала значения.»
«Значит, шанс есть. Я попрошу Дарью официально затребовать эти записи.» Не откладывая, Гордей набрал номер, включив громкую связь. После третьего гудка раздался чёткий, немного усталый женский голос: «Салтыкова слушает.»
«Дарья. Это Гордей. Мне нужна твоя помощь. Срочно.»
«Слушаю внимательно.»
Гордей изложил суть дела кратко, без эмоций, но с жёсткой фактологической точностью: покушение на убийство, отравление, финансовые мотивы, любовница. Дарья Салтыкова на другом конце провода молчала, лишь изредка задавая короткие, уточняющие вопросы. Когда он закончил, она выдохнула.
«Это тяжкое. От восьми до пятнадцати, если всё докажем. Мне нужна встреча с пострадавшей. Медицинские документы. Когда она сможет дать показания?»
Кира, услышав вопрос, выпрямилась. «Прямо сейчас. Я готова.»
«Хорошо. Буду через час. Гордей, подготовь всё, что есть. И — ни звука. До задержания, подозреваемого эта информация не должна выйти за пределы этого круга. Понятно?»
«Понятно.»
Ровно через час в палату вошла женщина лет сорока. Короткая стрижка, строгий, но не бездушный взгляд, простая одежда. Дарья Салтыкова. Она представилась, показала удостоверение и, получив кивок, включила диктофон.
«Кира Никитина, я — следователь Следственного комитета. Готовы ли вы дать показания по факту покушения на вашу жизнь?»
«Да, — голос Киры прозвучал тихо, но не дрогнул. — Готова.»
Следующие два часа она снова проживала тот кошмар, но теперь уже для протокола. Каждая деталь, каждое слово Павла, каждый поворот дороги. Дарья внимательно слушала, уточняла, записывала. Потом скрупулёзно изучила медицинские заключения Анфисы, сделала копии анализов.
«Картина складывается убедительная, — наконец сказала она, убирая документы в портфель. — Теперь мне официально нужно получить записи с камер ресторана, поднять финансовые операции Павла Никитина, проверить его переписку и звонки. На это уйдёт несколько дней.» Она посмотрела на Гордея. «А что с этой Ольгой Черкасовой? Она может быть соучастницей.»
«Из переписки не следует, что она в курсе его планов, — покачал головой Гордей. — Скорее, он её использовал, обманывая.»
«Вероятно. Но допросить её обязана. Сделаю это через её мать — так будет безопаснее и менее заметно.»
«Лариса Черкасова, — просмотрел свои записи Гордей. — Сорок четыре года, бухгалтер. Живёт с дочерью в хрущёвке на окраине. Я могу обеспечить контакт.»
«Хорошо. Я поговорю с ней завтра, — Дарья встала. — Кира, ваша главная задача сейчас — оставаться здесь. Никаких звонков, никаких сообщений в соцсетях. Ваш муж должен быть уверен, что вы мертвы. Это наше главное преимущество — время и неведение, в котором он пребывает.» Её взгляд был прямым и твёрдым. «Мы начнём действовать. И доведём это до конца.»
«А как же развод?» — спросила Кира, её ум уже работал, выстраивая логистику мести. Мысли о формальном расторжении брака казались теперь не юридической формальностью, а необходимым ритуалом отречения.
«Мы подадим документы через вашего представителя, — чётко ответил Гордей. — Но не сейчас. Павел получит уведомление о расторжении брака уже после того, как мы соберём полный пакет доказательств и передадим его Дарье. В самый кульминационный момент. Это выбьет у него землю из-под ног. Растерявшись, он может наделать ошибок, сказать лишнее.»
Кира молча кивнула. План был жёстким, выверенным и холодным, как скальпель. Теперь оставалось только ждать, набираться сил и верить, что механика правосудия сработает точнее, чем механизм предательства.
Через три дня слабость окончательно отступила, уступив место глубокой, ледяной решимости. Кира уже могла ходить по палате без поддержки, её руки не дрожали. Гордей забрал её из клиники на своей машине, без лишних слов привёз в свой дом. Просторная, строгая квартира в элитном доме в центре. Минимализм в интерьере, ничего лишнего — лишь дорогие материалы и безупречные линии. Он провёл её в гостевую комнату, такую же светлую и аскетичную.
«Располагайтесь. Здесь вы в безопасности. Мать будет приходить ежедневно, чтобы контролировать ваше состояние. Я постараюсь не мешать.»
Он уже повернулся, чтобы уйти, когда её голос остановил его.
«Гордей.»
Он обернулся, вопросительно подняв бровь.
«Почему? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — Почему вы всё это делаете? Мы же конкуренты. Вы могли просто отвезти меня в больницу, выполнить гражданский долг и забыть. А вместо этого вы впутались в чужой кошмар по уши.»
Он задержался у двери, его лицо на мгновение стало непроницаемым. «Потому что я не могу пройти мимо, когда человека топят у меня на глазах, — наконец сказал он, и в его обычно уверенном голосе прозвучала сдержанная, но искренняя нота. — Да, мы конкуренты в бизнесе. Но это не значит, что я могу остаться равнодушным к такому… зверству.» Он сделал паузу, словно подбирая слова. «И потом… я всегда уважал вас. За вашу прямоту. За то, как вы строили бизнес честно, не гребя под себя лопатой. И мне… отвратительно видеть, что с вами сделали. Просто отвратительно.»
Кира почувствовала, как комок подступил к горлу, а на глаза навернулись горячие, неожиданные слёзы благодарности. В мире, где её собственный муж оказался монстром, эта поддержка от человека, которого она считала лишь деловым оппонентом, была спасением. «Спасибо, — прошептала она. — Я никогда этого не забуду.»
Он лишь коротко кивнул, словно смутившись, и вышел, тихо прикрыв дверь.
Кира осталась одна в тишине чужой, но безопасной квартиры. Она подошла к огромному панорамному окну. Внизу раскинулся ночной город, мерцающий миллионами огней. Где-то там, в их шикарной, выставочной квартире, которую она когда-то с такой любовью обустраивала, сейчас сидел Павел. Спокойный. Уверенный в своей безнаказанности. Считающий, что навсегда стёр её из своей жизни. Горячая волна ненависти подкатила к горлу. «Ошибаешься, — беззвучно прошептала она в холодное стекло. — Скоро ты всё поймёшь.»
Тем временем Дарья Салтыкова встретилась с Ларисой Черкасовой в уютном, неброском кафе на окраине, где их точно никто не знал. Лариса пришла встревоженная, с плотно сжатой сумочкой в руках. Её взгляд метался по залу.
«Вы из полиции? — спросила она, усаживаясь, напротив. — Что случилось? Моя Оля… с ней что-то?»
«Я из Следственного комитета, — спокойно, но твёрдо ответила Дарья, на секунду показав удостоверение. — С вашей дочерью всё в порядке. Но она может быть важным свидетелем по уголовному делу. Мне нужно задать вам несколько вопросов о Павле Никитине.»
Лариса побледнела, будто её ударили. «Я так и знала, — вырвалось у неё с горьким облегчением. — Говорила Ольге — с этим типом что-то нечисто! Но она не слушает, ослепла! Влюбилась как последняя дурочка. Он ей золотые горы сулит, квартиру, бизнес какой-то… кофейню. Всё обещает, как только «решит вопрос» с женой. Ольга верит, а я вижу — враньё. Такие всегда врут.»
Дарья молча достала фотографию Киры и положила её на стол. «Вы знаете эту женщину?»
Лариса прищурилась, покачала головой. «Нет. Не видела.»
«Это его жена. Три дня назад Павел Никитин попытался её убить. Отравил и выбросил умирать в лесу.»
Лариса ахнула, прижала ладонь ко рту. Глаза её стали огромными от ужаса. «Господи… И она?..»
«Она жива. Её спасли. Сейчас мы собираем доказательства, чтобы привлечь его. Ваша дочь может помочь следствию. Мне нужна её переписка с Павлом и её показания о том, что он ей обещал.»
«Она не знала! — выпалила Лариса, защищая дочь инстинктивно. — Оля не знала! Она просто дурочка влюблённая, которая сказкам поверила!»
«Я это понимаю, — кивнула Дарья. — И если она даст добровольные показания, это будет учтено. Она не соучастница. Она — жертва его манипуляций. Но её слова помогут установить мотив преступления. Очень чёткий, корыстный мотив.»
Лариса задумалась, её лицо отражало внутреннюю борьбу между желанием оградить дочь от всего этого ужаса и пониманием, что правда — единственный выход. Наконец она решительно кивнула. «Хорошо. Я поговорю с ней. Она должна знать правду. И она… она даст показания. Она хорошая девочка, просто слишком доверчивая.»
Ольга Черкасова сидела на кухне в их маленькой квартире и смотрела на мать испуганными, непонимающими глазами. Лицо её было белым, пальцы беспомощно теребили край свитера. Только что услышанное не укладывалось в голове. Паша… убийца? Это была какая-то чудовищная ошибка.
«Нет, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Этого не может быть. Паша… он не способен. Он любит меня. Он обещал…»
«Он обещал тебе квартиру и бизнес на деньги, которые получит после смерти жены! — жёстко, почти грубо оборвала её Лариса, хватая дочь за плечи. — Ты понимаешь, что это значит, Оля? Он использовал тебя! Ты была для него причиной, мотивом, чтобы убить другого человека!»
Словно хрустальный замок её наивных грёз разбился вдребезги. Ольга разрыдалась, судорожно всхлипывая, уткнувшись лицом в ладони. «Я дура… — сквозь рыдания выговаривала она. — Я такая дура! Как я могла…»
Лариса притянула её к себе, обняла крепко, по-матерински. «Ты не дура. Ты просто влюбилась в подлеца, который мастерски лжёт. Но теперь, дочка, у тебя есть шанс всё исправить. Следователь просит твоей помощи. Твои показания помогут посадить его.»
«Но я ничего не знала! — воскликнула Ольга, отрывая заплаканное лицо. — Мама, клянусь, если бы я хоть на секунду подумала…»
«Я верю тебе. И следователь поверит. Именно поэтому она и хочет, чтобы ты дала показания добровольно. Покажи переписку. Расскажи, что он тебе наобещал. Это докажет, почему он это сделал.»
Ольга вытерла слёзы кулаком, в её взгляде, сквозь боль и стыд, пробивалась новая, твёрдая решимость. «Хорошо. Я сделаю это. Я должна. Эта женщина… его жена… она ведь чуть не умерла. Из-за меня.»
«Не из-за тебя, — поправила её Лариса, гладя по волосам. — Из-за него. Из-за его жадности и подлости. Ты здесь ни при чём.»
На следующий день Ольга, бледная, но собранная, встретилась с Дарьей в кабинете Следственного комитета. Она дрожала, передавая следователю свой телефон, будто отдавая на расправу последние иллюзии. Дарья внимательно, страницу за страницей, изучала переписку. Там было всё: ежедневные «доброе утро, любимая», воздушные замки будущей жизни, туманные намёки на «решение вопроса». В одном из сообщений, отправленном за два дня до покушения, Павел писал: «Скоро я решу все вопросы с женой. Развод не решит проблем, иначе останусь ни с чем. Нужно решить этот вопрос иначе. Но ты не волнуйся, любимая. Я всё продумал.»
«Что он имел в виду под «решить иначе»? — спросила Дарья, поднимая глаза на Ольгу.
Та безнадёжно покачала головой. «Я не знала… Я думала, он найдёт какого-то супер-адвоката, который поможет ему при разводе что-то сохранить. Никогда… никогда не думала, что он способен на… на это.»
«А после того вечера он писал?»
«Да. На следующий день. Он написал: «Скоро всё будет решено. Мы начнём новую жизнь. Обещаю.» Я… я была так счастлива. Думала, он наконец-то подал на развод.»
Дарья сделала скриншоты, распечатала ключевые фразы. Бумаги ложились в папку неопровержимыми уликами.
«Ольга, вы очень помогли следствию. Эти сообщения — прямое доказательство мотива. Теперь мне нужны ваши официальные показания.»
«Я дам. Всё расскажу.»
Следующие два часа Ольга, стиснув зубы, проживала свой позор вслух. Как они познакомились, как он казался таким несчастным и непонятым, как рисовал картины их общего будущего. Она рассказала, что он ни разу не обмолвился о реальном масштабе состояния жены, представляя её просто «неудачным браком». Дарья фиксировала каждое слово. Когда допрос закончился, Ольга выглядела опустошённой, но в её глазах читалось странное облегчение — будто гнойник лопнул, и началось долгое, болезненное заживление.
«Что… что теперь будет со мной? — тихо спросила она. — Меня посадят?»
«Нет, — твёрдо ответила Дарья. — Вы не совершили преступления. Вы были жертвой обмана. Но теперь вам нужно полностью прекратить любые контакты с Павлом Никитиным. Ни звонков, ни сообщений. Если он попытается выйти на связь — сразу ко мне. Понятно?»
Ольга кивнула. Её лицо стало твёрдым. «Я больше не хочу его видеть. Никогда.»
Тем временем в стерильном кабинете отдела технической экспертизы Дарья Салтыкова смотрела на экран, где разворачивалась чёрно-белая хроника её собственного ада. Техник медленно водил мышью, останавливая запись в ключевых местах.
«Вот здесь, — его палец упёрся в монитор. — 21:43. Ваша подопечная встаёт и уходит, предположительно, в дамскую комнату.»
На записи, снятой под углом с потолка, Кира кладёт салфетку на стол и отходит. Павел остаётся один. Камера ловит его в профиль. Дарья видела, как он замирает на секунду, как его плечи слегка напрягаются. Потом — быстрый, отточенный взгляд по сторонам, проверка периметра. И движение, стремительное, как удар змеи: рука ныряет во внутренний карман пиджака, появляется крошечный флакон, крышечка снимается одним щелчком. Он наклоняет его над хрустальным бокалом жены, и капля сливается с вином. Флакон исчезает обратно в карман. Всё действие — меньше десяти секунд. Холодный, расчётливый ритуал убийства.
«Отлично, — голос Дарья звучал ровно, но в нём слышалась сталь. — Это прямое доказательство умысла. Мне нужны три копии в максимальном разрешении, с привязкой ко времени.»
«Будет сделано.»
Дальше — бумажная часть. Финансовое досье Павла Никитина было вопиющим. Пять разных микрокредитов, общая сумма — та самая зловещая цифра в 520 тысяч. История звонков коллекторов — десятки в день. Отдельная история — ставки. За полгода он спустил в виртуальную бездну больше миллиона. Играл отчаянно, проигрывал с пугающей регулярностью. Человек, тонущий в долгах, хватающийся за соломинку.
И последний, самый весомый пазл: завещание. Чёткий, юридически безупречный документ, где единственным наследником всего движимого и недвижимого имущества Киры Андреевны Никитиной значился её супруг, Павел Игоревич. Мотив сложился в идеальную, чудовищную картину: бездонная финансовая яма, молодая любовница, жаждущая «счастливого будущего», и завещание, превращавшее смерть жены в единственный выход.
«Картина идеальная, — сказала Дарья своему напарнику, раскладывая файлы на столе, как карты таро, предсказывающие тюремный срок. — Медицинское заключение о факте отравления ядом конкретного типа. Видео с подлогом. Переписка, где он напрямую связывает «решение вопроса» с жениными деньгами. Его финансовый крах. И завещание. Более чем достаточно для ареста.»
«Когда берём?»
«Скоро. Но сначала нужно его выманить. Чтобы он сам пришёл в ловушку, уверенный в своей победе.»
Она позвонила Кире, которая всё это время была в квартире Гордея, будто в неприступном бункере.
«Кира, мы готовы действовать. План такой. Сначала — звонок из полиции. Ему сообщат, что тело женщины, опознанной по документам как вы, найдено в лесополосе. Его пригласят на опознание через три дня. Это усыпит его бдительность. Он решит, что всё прошло гладко. Затем, на следующий день, — звонок из банка по вопросу наследства. Вот тогда мы его и возьмём.»
«Как это будет происходить?» — голос Киры был спокоен, но Гордей, сидевший рядом, видел, как её пальцы впиваются в подлокотник кресла.
«Мы вызовем его в банк под предлогом срочной консультации по завещанию. Он придёт, предвкушая богатство. А там его будет ждать мы с вами. Вы лично вручите ему документы о расторжении брака. А я — предъявлю обвинение.»
«Я хочу видеть его лицо, — тихо, но чётко произнесла Кира. — В тот самый миг, когда он поймёт, что я жива.»
«Увидите, — пообещала Дарья. — Обещаю.»
На следующее утро Павел сидел дома, когда зазвонил незнакомый номер. Мужской голос, безэмоциональный и официальный: «Павел Игоревич Никитин?»
«Да, я, — Павел насторожился.»
«Отдел полиции Центрального района. Вчера вечером в лесополосе на 45-м километре шоссе обнаружено тело женщины. При ней найдены документы на имя Киры Андреевны Никитиной. Это ваша супруга?»
Павел замер. Сердце на секунду остановилось, а затем заколотилось с такой силой, что звон отдался в ушах. Он сглотнул комок в горле, заставив голос дрогнуть: «Да… это моя жена. Господи… Я искал её три дня! Она пропала после ужина… Ей стало плохо, я повёз в больницу, она попросила остановиться, вышла подышать и… и не вернулась. Я звонил, искал…»
«Примите наши соболезнования. Нам потребуется ваше присутствие для официального опознания. Можете подъехать послезавтра, в пятницу, к одиннадцати утра?»
«Да, конечно, я приеду. А что… что с ней случилось?»
«Предварительную причину смерти установят после вскрытия. Детали сообщим при встрече.»
Павел опустил трубку и медленно, как в замедленной съёмке, опустился на диван. По телу разлилась волна жгучего, пьянящего облегчения. Получилось. Всё получилось! Её нашли. Полиция не видит подвоха. Спишут на несчастный случай, на сердечный приступ. Ещё пара дней — опознание, похороны, оформление бумаг — и он станет свободным и богатым человеком. Всё идёт по плану. Он тут же схватил телефон и написал Ольге, стараясь придать сообщению нужную тональность горя и надежды: «Дорогая, у меня страшное горе. Киру нашли. Она умерла. Мне невыносимо тяжело, но теперь я знаю, что мы сможем быть вместе. Потерпи ещё немного.»
Ответ пришёл через минуту, сухой и сдержанный: «Какой ужас. Соболезную. Держись.»
«Спасибо, любимая. Мне нужно разобраться со всеми формальностями. Скоро мы будем вместе. Обещаю.» Он улыбнулся. Скоро.
На следующий день, в четверг, раздался ещё один звонок. Женский голос, деловой и учтивый: «Павел Игоревич? Говорит старший менеджер «Столичного банка», отдел наследственного права. Нам стало известно о кончине вашей супруги. Примите наши глубочайшие соболезнования. В нашем депозитарии находится её последнее волеизъявление, согласно которому вы являетесь единственным правопреемником. Для ускорения процедуры не могли бы вы подъехать сегодня, к трем часам, на предварительную консультацию?»
Павел почувствовал, как по спине пробежали мурашки ликования. Вот оно! Наследство. Ключи от царства. «Да, конечно, я буду. В какой кабинет?»
«Переговорная номер семь, третий этаж. Будем ждать.»
Павел положил трубку и рассмеялся — тихо, счастливо, почти истерично. Долги исчезнут. Ольга получит всё, что он наобещал. Новая жизнь начинается прямо сейчас, в эту самую секунду. Он принял долгий душ, как бы смывая с себя старую жизнь, надел самый дорогой костюм, тщательно побрился. В зеркале на него смотрело чуть осунувшееся лицо скорбящего вдовца — идеальная маска. Он потренировал скорбный взгляд, вздохнул для убедительности. Нужно сыграть безупречно.
В 14:45 он уже входил в прохладный, пахнущий деньгами и озоном вестибюль банка. Мрамор, полированный до зеркального блеска, тихие шаги по ковровой дорожке. Он поднялся на лифте на третий этаж, без труда нашёл дверь с лаконичной табличкой «Переговорная 7». Поправил галстук, глубоко вдохнул, собираясь с духом для последнего акта своей лживой жизни, и постучал.
«Войдите!» — раздался из-за двери женский голос.
Павел толкнул тяжёлую дверь, переступил порог и… остолбенел. Воздух вырвался из его лёгких одним резким, беззвучным выдохом.
За длинным столом из тёмного дерева сидела Кира. Живая. Не призрак, не мираж. Бледная, заметно похудевшая, в строгом чёрном платье, но живая. Её глаза, которые он помнил тёплыми и доверчивыми, сейчас были ледяными осколками, впивающимися в него с немой ненавистью. Рядом с ней — незнакомый мужчина лет сорока с жёстким, оценивающим взглядом. И у окна, прислонившись к стене, стояла женщина в деловом костюме, с каменным лицом и удостоверением в руке.
Павел побледнел так, что губы стали синюшными. Инстинктивно он рванулся назад, к двери, но та уже распахнулась изнутри. На пороге стояли двое мужчин в форменных куртках с нашивками «СК России». Их лица не выражали ничего, кроме готовности действовать. Выхода не было. Ловушка захлопнулась.
«Что? Что это?» — прохрипел Павел, и его голос сорвался на визгливый шёпот. Глаза выкатились из орбит, не веря увиденному. Он шагнул назад, наткнулся на дверной косяк. «Ты… ты жива? Как?!»
Женщина у окна сделала чёткий, уверенный шаг вперёд. В её руке — кожаная папка, а в другой — удостоверение, которое она поднесла так близко, что Павел мог разглядеть печать.
«Павел Игоревич Никитин. Я — следователь Следственного комитета Дарья Салтыкова. Вы задержаны по подозрению в покушении на убийство. Вы имеете право на адвоката. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.»
Слова били по сознанию, как удары молота. Павел закачался, мир поплыл. Он инстинктивно вцепился в спинку ближайшего стула, пальцы побелели. «Нет… это ошибка! Я не понимаю…»
Тут заговорила Кира. Она встала. Медленно, с ледяным, нечеловеческим спокойствием. В её руках была тонкая папка. Она подошла к нему так близко, что он почувствовал знакомый, ненавистный теперь запах её духов, смешанный с аптечной чистотой. И протянула документы.
«Это — иск о расторжении брака, — её голос был ровным, металлическим, лишённым каких бы то ни было вибраций. — Основание: покушение на жизнь супруги, систематический обман, наличие другой женщины. Развод будет оформлен в одностороннем порядке. По брачному договору ты не получаешь ничего. Абсолютно ничего.»
Павел уставился на бумагу, но строки сливались в чёрные, ядовитые полосы. Его разум отчаянно пытался найти лазейку, выстроить новую ложь. «Кира, послушай…» — он сделал порывистое движение к ней, рука потянулась, будто чтобы коснуться, удержать, загипнотизировать. Но двое сотрудников в форме мгновенно взяли его под локти, их хватка была железной.
«Это недоразумение! Я не хотел! Я был в отчаянии! Долги… я не понимал, что делаю!»
«Ты прекрасно всё понимал, — отрезала Кира, и в её глазах впервые вспыхнул огонь — не слёз, а чистой, беспощадной ярости. — Ты изучал яды целую неделю. Ты купил препарат через ветеринара. Ты подсыпал его мне в вино в ресторане. Есть запись с камеры наблюдения. Ты вывез меня в лес и бросил умирать, сказав, что мне осталось тридцать минут. Всё было спланировано. Обдуманно. Хладнокровно. А потом ты писал своей Ольге, что скоро начнёте новую жизнь.»
Павел открыл рот, но звук не шёл. Горло пересохло. Доказательства. Они есть. Всё. Конец.
«У нас есть медицинское заключение о факте отравления тиофосфатным соединением, — голос Дарьи наложился на голос Киры, довершая разгром. — Анализы крови, взятые в ту же ночь. Видеозапись из ресторана. Ваша переписка с Ольгой Черкасовой, где вы связываете её будущее с «решением вопроса» с женой. Финансовые документы, подтверждающие ваши долги в полмиллиона. И завещание, где вы — единственный наследник. Мотив, способ, улики. Всё сошлось.»
Павел опустил голову. Все мускулы в теле вдруг ослабели, плечи сгорбились под невыносимой тяжестью краха. Игра закончена. Он проиграл. Блестяще и окончательно.
«Кира… прости, — выдавил он шёпотом, глядя в пол. — Я не знаю, что на меня нашло… Долги, отчаяние… Я люблю тебя, правда…»
«Нет.» Одно слово Киры перерезало воздух, как лезвие. «Ты никогда меня не любил. Ты сам признался мне в этом в лесу. Сказал, что я была просто «удобным вариантом». Богатой дурочкой, которая клюнула на красивые слова. Помнишь, Павел?»
Он помнил. Каждое презрительное слово, вырвавшееся наружу, когда он был уверен, что её больше никто не услышит. Теперь они возвращались, чтобы добить его.
«Ты недооценил меня, Павел, — Кира шагнула ещё ближе, заставляя его поднять взгляд. — Думал, я слабая. Что от меня легко избавиться. Но я выжила. Меня спасли. И теперь ты ответишь за всё.»
Металлический щелчок наручников прозвучал оглушительно громко в тишине переговорной. Холодная сталь плотно сомкнулась на его запястьях. «Куда? Куда вы меня ведёте?» — его голос был хриплым, полным животного страха.
«В изолятор временного содержания, — ответила Дарья. — До суда. А потом, если вас признают виновным — а я в этом не сомневаюсь, — колония строгого режима. От восьми до пятнадцати.»
Его повели к двери. На пороге он отчаянно рванулся, обернулся, пытаясь поймать взгляд Киры в последний раз, вымолить хоть каплю жалости. Но она уже отвернулась. Стояла у окна, спиной к нему, глядя на город, который теперь принадлежал только ей. Для неё Павел Никитин перестал существовать в ту самую секунду, когда он показал своё настоящее лицо в лесной темноте.
Когда дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком, Кира выдохнула. Всё напряжение, вся собранность ушли разом. Ноги подкосились, и она опустилась на стул, дрожащей рукой провела по лицу. Гордей тут же оказался рядом, его тёплая, твёрдая рука легла на её плечо.
«Всё кончено, — тихо сказал он. — Ты справилась. Ты невероятно сильная.»
Кира кивнула, не в силах выговорить ни слова. По её щекам текли слёзы — тихие, очищающие. Это не были слёзы боли или жалости. Это были слёзы облегчения. Огромный, давящий груз, который она тащила все эти недели, наконец рухнул с её плеч.
«Да, — прошептала она наконец. — Теперь всё кончено. И я свободна.»
Расследование, а затем и суд, длились три долгих месяца. Павел, цепляясь за призрачный шанс, нанял адвоката, который строил защиту на версиях о несчастном случае, о стечении обстоятельств, о временном помутнении рассудка. Но доказательства были железобетонными. Медицинское заключение Анфисы Савицкой. Чёткая, неоспоримая видеозапись из ресторана. Распечатки переписки, где его собственные слова выдавали его с головой. Финансовые отчёты, кричащие о мотиве. Стена из фактов была непреодолимой.
Кира присутствовала на всех заседаниях. Она сидела в зале, прямая и невозмутимая, слушая, как рушится жизнь человека, которого она когда-то называла мужем. Иногда их взгляды встречались. В его глазах она читала то злобу, то животный страх, то жалкие попытки раскаяния. Но в её душе уже ничего не отзывалось. Этот человек стал чужим, опасным предметом, который теперь обезвреживала система.
Ольга Черкасова тоже давала показания. Она пришла в суд бледная, почти прозрачная, с красными, опухшими глазами. Её рассказ о наивных мечтах и жестоком обмане звучал как обвинительный акт против Павла, выписанный его же рукой. После своего выступления она, запинаясь, подошла к Кире в коридоре.
«Я… я прошу прощения, — выдохнула Ольга, не в силах поднять глаз. — Я не знала. Клянусь, я никогда бы не согласилась, если бы знала…»
Кира посмотрела на эту сломанную куклу, на пешку в игре Павла, и в её сердце не нашлось ненависти. Только усталая горечь. «Я не виню вас. Вы тоже его жертва. Он использовал вас. Как использовал меня. Просто в разных целях.»
«Я больше никогда… — Ольга сглотнула слёзы, — никогда не свяжусь с женатым мужчиной. Никогда.»
«Берегите себя, — тихо сказала Кира, коснувшись её руки. — И будьте осторожнее с теми, кому доверяете.»
Рядом стояла Лариса Черкасова. В её взгляде на Киру читалась немой, безмерная благодарность за то, что та не обрушила гнев на её дочь.
В конце сентября суд огласил приговор. Девять лет лишения свободы в колонии строгого режима. Услышав срок, Павел побледнел, как полотно, его колени подкосились. Он попытался что-то крикнуть, но конвойные уже взяли его под руки и повели прочь, навстречу долгой, беспросветной реальности за решёткой.
Кира вышла из здания суда. На дворе стояла золотая осень, листья кружились в медленном, прощальном танце. Она закрыла глаза, подставив лицо прохладному ветерку, и впервые за много месяцев почувствовала не груз, а лёгкость. Свободу.
У подъезда её ждал Гордей. Он был рядом все эти три месяца — тихая, непоколебимая опора. За это время между ними возникла странная, прочная связь, выкованная в чрезвычайных обстоятельствах, скреплённая доверием и взаимным уважением.
«Поздравляю, — сказал он, когда она подошла. В его глазах светилось не только удовлетворение от победы закона, но и что-то более личное, тёплое. — Справедливость восторжествовала.»
«Благодаря тебе, — ответила Кира, и её улыбка наконец стала естественной, не вымученной. — Если бы не ты, меня бы сейчас не было в живых.»
«Значит, судьба свела нас в нужный момент.»
Он открыл перед ней дверь машины. «Куда едем?»
«Домой. В мою квартиру.» Она давно там не была. Развод оформили ещё до суда. По тому самому брачному договору Павел не получил ни копейки, ни квадратного сантиметра. Завещание она уничтожила в тот же день. Её бизнес, к счастью, почти не пострадал — команда управляющих справилась. Но теперь, с чистой совестью и свободным сердцем, она была готова вернуться в дело полностью.
Через месяц после приговора они с Гордеем встретились в ресторане. Не в том проклятом месте на набережной, а в новом, светлом, с панорамными окнами на реку. Воздух здесь пах не прошлым, а будущим.
Когда они заказали ужин, Гордей отпил вина и посмотрел на неё с деловым, но тёплым интересом.
«Я хотел сообщить тебе кое-что. Деловое предложение.»
«Слушаю, — Кира отложила меню, её взгляд стал внимательным, живым, каким не был много месяцев.»
«Наши бизнесы идеально дополняют друг друга. У тебя — сеть пансионатов для пожилых с уходом. У меня — частные клиники и медицинские центры с передовой диагностикой. Что, если мы объединим усилия?» Он слегка наклонился вперёд, его глаза горели азартом созидания. «Создадим совместный проект. Полный цикл: от профилактики и лечения в клиниках до комфортного долгосрочного проживания и реабилитации в пансионатах. Единый бренд, единые стандарты качества. Это будет прорыв на рынке.»
Кира задумалась, её взгляд скользнул по панорамному окну, где внизу тихо текла река, отражая вечерние огни. Идея была не просто интересной — она была блестящей, логичной, как идеальное решение сложной задачи. Такое слияние могло создать не просто компанию, а целую экосистему, эталон качества на рынке. В нём был смысл, который выходил далеко за рамки простой выгоды.
«Это может сработать, — медленно, взвешивая каждое слово, сказала она. — Но нужна ювелирная работа над деталями. Финансовая модель, управленческая структура, чёткое разделение полномочий, чтобы не получилось «два медведя в одной берлоге».»
«Конечно, — Гордей кивнул, его глаза загорелись деловым азартом. — Я уже дал задание своим юристам и финансовым аналитикам подготовить предварительный план. Можем встретиться на следующей неделе и пройтись по всем пунктам. Договорились?»
«Договорились.»
Они продолжили ужин, и разговор плавно перетекал от цифр и стратегий к более личным темам — книгам, путешествиям, воспоминаниям о первых успехах. Кира с удивлением ловила себя на мысли, насколько ей легко и… спокойно с этим человеком. Он не перебивал, не стремился перетянуть одеяло на себя, не сводил глаза к её губам с намёком. Он смотрел прямо, слушал внимательно и относился к ней как к равной — умной, сильной, состоявшейся. Это был разительный контраст с Павлом, рядом с которым она всегда чувствовала незримый груз: вину за свою занятость, обязанность быть «идеальной женой», страх оказаться «недостаточно».
Через несколько недель они погрузились в работу над проектом с головой. Встречи по нескольку раз в неделю, долгие часы за столом переговоров, споры, которые не переходили в ссоры, а рождали поистине элегантные компромиссы. Анфиса Савицкая, с её бесценным опытом, консультировала по медицинским протоколам, а Евгений Савицкий предложил свою флагманскую клинику в качестве полигона для отработки новой модели.
Но путь к успеху редко бывает гладким. В ноябре, когда предварительный договор о слиянии уже лежал на столе, грянул гром. Один из ключевых инвесторов Киры, узнав о планах, предъявил ультиматум: досрочный возврат инвестиций — 20 миллионов рублей — в течение месяца. Угрожал судом, ссылаясь на пункт о смене структуры контроля.
«Он говорит, что не доверяет новой управленческой модели, — Кира нервно расхаживала по кабинету Гордея, её каблуки отстукивали тревожную дробь по паркету. — Месяц, Гордей. У нас нет таких свободных средств, не заморозив другие проекты.»
«Кто это?»
«Артём Каменев. Вложился три года назад. Формально он прав — у него есть такое право при фундаментальных изменениях.»
«Каменев… — Гордей задумался, постукивая карандашом по столу. — Жёсткий, но репутация у него кристальная. Не бандит, а стратег. Думаю, с ним можно говорить.»
Встреча состоялась через два дня в строгом, аскетичном кабинете Каменева. Вместо того чтобы оправдываться, Гордей вышел в атаку: он предложил Каменеву не забрать деньги, а стать соинвестором в новом, более мощном и перспективном проекте, на особых условиях. Каменев, человек с лицом-маской, выслушал, не перебивая, изучил бизнес-план и задал три вопроса. Каждый — в самую суть.
«Хорошо, — наконец произнёс он, откидываясь в кресле. — Согласен. Но с условием. Место в совете директоров. И право голоса при принятии стратегических решений.»
Кира и Гордей переглянулись. Это было жёстко, но справедливо. Они получили не просто уходящего кредитора, а мощного, опытного партнёра.
«Договорились, — Гордей протянул руку. Кризис был не просто преодолён — он обернулся победой. Каменев впоследствии оказался бесценным активом, привнеся свою хватку и обширные связи.»
К концу года первый совместный медицинский центр с пансионатом в пригороде принял первых пациентов. Успех был оглушительным. И как-то незаметно, параллельно с графиками и отчётами, стали появляться совместные вечера — не деловые ужины, а концерты, театры, долгие прогулки. Кира ловила себя на лёгком волнении перед этими встречами и на тёплой, тихой радости после. Гордей был тем, кого называют «надёжным»: внимательным, тактичным, настоящим. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, но не в клетке.
Однажды вечером на набережной, под шёпот волн и далёкие огни города, Гордей остановился и повернулся к ней. В его глазах не было привычной деловой сосредоточенности — только глубокая, серьёзная нежность.
«Я не хочу ничего форсировать, — начал он тихо. — Я прекрасно понимаю, через какой ад ты прошла. И знаю, что доверие — это то, что заново строится очень медленно. Но я не могу молчать. Мне нравится быть рядом с тобой. Не только как с партнёром. Мне, как мужчине, нравится женщина в тебе.»
Сердце Киры сделало болезненный, громкий толчок где-то в горле. Она чувствовала то же самое. Но страх был живым, острым, как осколок стекла, засевший глубоко внутри. «Мне тоже… нравится быть с тобой, — прошептала она, глядя на тёмную воду. — Но я боюсь. Боюсь снова ошибиться. Довериться… не тому.»
«Я понимаю. И я готов ждать. Столько, сколько нужно. Без давления, без условий. Просто чтобы ты знала — я здесь. И я никуда не денусь.»
Они пошли дальше, и его слова, тихие и твёрдые, словно растаяли в ночном воздухе, оставив после себя не тревогу, а странное, щемящее тепло где-то под сердцем. Может быть, она и правда заслужила этот шанс. Не на забвение, а на новое начало.
Прошёл год. Их общий бизнес рос и креп, как живой организм. Три новых центра, планы на регионы. Их личные отношения развивались медленно, как распускающийся бутон: без спешки, но и без откатов. Кира снова училась доверять — не слепо, а осознанно. Гордей давал ей это пространство, оставаясь рядом.
Новая буря нагрянула весной. Конкурент, некогда получивший от Киры отказ, Григорий Тарасов, решил взять реванш, переманив ключевых руководителей. Трое подали заявления. Угроза была серьёзной — эти люди знали все внутренние процессы.
«Мы не можем их потерять, — сквозь зубы проговорила Кира на экстренном совещании. — Тарасов играет грязно.»
«Играет на деньгах, — поправил Гордей, изучая резюме. — Значит, нужно предложить не просто зарплату, а будущее.»
Кира встретилась с каждым лично. Она говорила не о предательстве, а о перспективах. Предложила пакеты акций, долю в прибыли, место в управляющем совете. Стратегия сработала. Двое остались. Третьего заменили талантливым «новобранцем», вдохнувшим в проект свежие идеи. Тарасов отступил, а их компания стала только сильнее и сплочённее.
В марте следующего года Гордей сделал то, на что долго решался. Он пригласил Киру к себе — в ту самую квартиру, где она когда-то зализывала раны. Приготовил ужин сам. Свечи, тихая музыка, и после десерта он встал, опустился на одно колено и взял её руку.
«Кира, я знаю, какое предательство пережило твоё сердце. Знаю, как страшно сделать шаг. Но я обещаю тебе перед всем, что мне дорого: я буду уважать тебя каждый день. Поддерживать. Любить. Не ради твоего бизнеса или прошлых ошибок. А просто потому, что ты — та единственная, удивительная женщина, которая изменила ход моей жизни. Выходи за меня.»
Она смотрела на него, и слёзы текли по её лицу безостановочно, но это были слёзы счастья, очищения. Этот человек вытащил её с того света и помог вернуться к жизни. Он доказал, что можно быть сильным, не будучи жестоким, и что любовь — это не собственность, а дар.
«Да, — выдохнула она, и это слово прозвучало как обет. — Да, я выйду за тебя.»
Свадьбу сыграли летом, тихо и без пафоса, в кругу самых близких. Анфиса плакала, обнимая Киру, и называла её дочерью. Пришла даже Дарья Салтыкова, пожелав им «спокойного десятка», без происшествий для её службы. Открытка от Ольги Черкасовой лежала среди подарков — простые слова пожелания счастья.
После свадьбы была Италия — неделя, когда Кира чувствовала себя просто женщиной, любимой и свободной. А ещё через год, преодолев страх и сложности, связанные с последствиями того давнего отравления, она родила дочь. Маленькую, крепкую, с карими глазами отца. Её назвали Вера.
Сейчас Кира сидела в палате, держа на руках это тёплое, беззащитное чудо, и смотрела в окно, где цвели деревья. Она вспоминала ту лесную дорогу, холод земли, безысходность. И тот свет фар, который разрезал тьму. Цепочка событий, страшных и прекрасных, привела её сюда — к этому тихому, абсолютному счастью.
«Жизнь дала мне второй шанс, — прошептала она, касаясь губами мягкого лобика дочки. — Я больше никогда его не упущу.»
Гордей, стоя сзади, обнял её за плечи, его подбородок коснулся её виска. «Мы вместе. И это — главное.»
Кира прошла через ад и вернулась. Потеряла иллюзии и обрела настоящую любовь. Столкнулась с пределом человеческой подлости и нашла невероятную силу в себе и в тех, кто оказался рядом. И теперь, держа на руках свою Веру, чувствуя крепкое плечо мужа, она знала наверняка: жизнь — это дикая, непредсказуемая, подчас жестокая штука. Но она же — невероятно, ослепительно прекрасна, если найти в себе мужество не сломаться, а пройти сквозь тьму навстречу свету. Свой свет.