Она приехала в пустую квартиру, чтобы вынести последние коробки с мамиными вещами. Воздух все еще пах лекарствами и затхлостью. В коридоре лежала пачка непрочитанных газет, а на кухонном столе блестел одинокий ключ от той самой банковской ячейки. Ключ, который она сначала даже не заметила. И зря.
Мама умерла тихо, во сне. После похорон остались только бумаги, да этот квартирный запах одиночества. Дочь разбирала документы, и всё казалось простым: завещание на неё, никаких долгов, можно просто горевать. Брат, её старший брат с детства прикованный к инвалидной коляске, жил в интернате. Она привозила ему фрукты, пледы, иногда деньги. Он всегда молчал, глядя в окно. Она думала, это от безысходности. Оказалось, нет.
Нотариус, старый друг семьи, позвонил сам. Голос у него был усталый, какой бывает у людей, которые вынуждены говорить неприятные вещи.
«Ты знала, что у матери был депозит? Два миллиона. Половина по закону отходит твоему брату. И… он через своего соцработника подал заявление. Ему положена обязательная доля в квартире. Даже с завещанием».
Она опустилась на стул. Два миллиона. Половина. Квартира. В ушах зазвенело. Вспомнила, как в последний раз была у брата. Привезла мандаринов. Он взял пакет, пальцы его были удивительно крепкими.
«Спасибо», пробормотал он, не глядя. А потом вдруг поднял глаза. И в этом взгляде не было ни привычной апатии, ни грусти. Была холодная, выверенная ясность. Она тогда смутилась, отвела глаза. Сейчас этот взгляд встал перед ней, как обвинение.
Как же она не видела? Не замечала этих расчётливых вопросов соцработника про «оформление бумажек», про «льготы»? Она думала, это забота. А это была разведка.
«Но он же… он же не может один всё это придумать», сказала она в трубку, и голос её предательски дрогнул.
«Не может», сухо согласился нотариус. «Но те, кто помогает, могут. Им полагается процент».
Теперь она сидела среди полупустых стен, и квартира, которая была оставлена ей мамой, вдруг стала чужой. Она расколота пополам, как тот вклад. Любовь, чувство долга, жалость всё это спуталось в тугой, болезненный узел где то под рёбрами. Она ухаживала за мамой по любви. Квартира доставалась ей как прощальный привет, нужный как воздух, после сорока лет аренды чужих углов. А он, молчавший брат, просто ждал. Ждал своего часа, чтобы отомстить сестре и матери за интернат.
Это не история про жадность. Это история про просчитанную, планируемую, поддерживаемую законами кровную месть, которая начинается тогда, когда заканчивается жизнь. Про то, как инвалидность становится не немощью, а холодным аргументом в чужой игре. Про то, что родная кровь иногда отливает ледяной дробью где то в районе сердца. Такие вот околомедицинские истории лечат не тело, не душу, а рассказывают горькую, как пилюля, правду.
А как вы думаете, правильно ли в данной истории, игнорируя завещание, по закону фактически отдать квартиру тому из детей, кто мстит и кому она не нужна, а не тому, кто в ней остро нуждается? Не слишком ли много прав у инвалидов? Как насчет здоровых граждан? Как насчет справедливости?