Свет фонаря за окном разрезал темноту, ложась жёлтой полосой на одеяло. На часах — 03:17. Телефон вибрировал на тумбочке, как разъярённая оса. Максим потянулся к нему, сердце глухо стучало где-то в горле. Ночные звонки никогда не сулили ничего хорошего.
«Неизвестный номер».
— Алло? — голос охрип от сна.
— Максим Валерьевич? — чёткий, лишённый эмоций голос. — Говорит капитан полиции Седов. Ваш брат, Илья Валерьевич Глумов, задержан. При вас. Требуется ваше присутствие.
Пустота. Острая, ледяная, разлилась под рёбрами. Не «попал в беду», не «нужна помощь». «Задержан. При вас».
— Что… что он сделал?
— Попытка сбыта поддельного паспорта. И нахождение в общественном месте в состоянии сильного алкогольного опьянения. Приезжайте в 47-е отделение на Советской.
Щелчок. Короткие гудки.
Максим сидел на кровати, сжимая телефон в потной ладони. Рядом пошевелилась Лена, натянула одеяло на плечо.
— Кто это? — пробормотала она сквозь сон.
— Никто. Работа, — автоматически соврал он. — Спи.
Он встал, босыми ногами ступив на холодный ламинат, и вышел в коридор, притворив за собой дверь. Включил свет на кухне. Яркий люминесцентный луч ударил по глазам. Опять. Опять, Илюха. До каких пор?
Он налил воды, рука дрожала, и стакан звякнул о зубы. Три года назад он дал себе слово. После той истории с угоном машины и двумя месяцами общественных работ. «Хватит. Ты не нянька сорокалетнему ребёнку. У тебя своя жизнь, своя семья». Он даже сменил номер, но через полгода мать, всхлипывая в трубку, передала новый: «Он же брат твой, Макс, родная кровь! Он без тебя пропадёт!»
Кровь. Это слово висело между ними тяжёлым, невидимым грузом. Общая кровь, пролитая в детстве на асфальт двора, когда Максим, старший на четыре года, оттаскивал Илью от старшеклассников. Общая кровь в жилах отца, который ушёл, когда Илье было пять, а Максиму — девять. Общая кровь матери, которая после этого как будто выцвела, стала прозрачной и хрупкой, и всю свою сбившуюся, нерастраченную любовь вложила в младшего — «несчастного, без отцовской руки». И теперь эта кровь казалась липкой паутиной, опутавшей лодыжки, не дающей сделать и шага.
Максим оделся на кухне, в темноте, стараясь не шуметь. Но когда он взялся за ручку входной двери, за спиной раздался тихий голос:
— Куда?
Лена стояла в дверях спальни, закутавшись в халат. Лицо в полумраке было бледным, глаза — огромными, бездонными.
— В отделение. Илья. — Он не смог лгать ей в глаза. Да и бессмысленно. Она всё поняла по его спине, по тому, как он крался, как вор.
— Что на этот раз? — её голос был плоским, холодным. Таким же, как у того капитана.
— Паспорт. Поддельный. Пытался продать.
Лена медленно, слишком медленно покачала головой. Потом повернулась и ушла в спальню. Дверь не захлопнула. Это было хуже.
Отделение пахло старым линолеумом, хлоркой и тоской. За стойкой дежурный офицер, не глядя, махнул рукой в сторону коридора: «Ждите, Седов скоро». Максим сел на жёсткую лавку. Стена была исписана телефонами и неприличными словами. Он смотрел на трещину в штукатурке, похожую на молнию, и думал о Лене. О том, как три года назад, после инцидента с машиной, они сидели за этим же кухонным столом. Лена плакала. Не рыдала, а тихо, по-детски всхлипывала, утирая слёзы краем футболки.
«Я не вынесу ещё раз, Макс. Я понимаю, он твой брат. Но мы же создаём свою семью. У нас свадьба через полгода. А он… он как чёрная дыра. Всё засасывает. Наши деньги, которые мы откладывали на банкет, ушли на его адвоката! Наши нервы, наши вечера… Я боюсь. Боюсь, что однажды он втянет тебя во что-то такое, из чего ты не выберешься. По «родственной крови».
Он тогда взял её руки, холодные, как лёд, и поклялся. Поклялся, что поставит точку. Что Илья — взрослый мужчина и должен нести ответственность сам.
Он соврал.
— Глумов? — Из кабинета вышел сухощавый капитан лет сорока пяти. — Проходите.
В кабинете было накурено. Седов сел за стол, откинулся на спинку стула.
— Ситуация, в общем-то, ясная. Ваш брат, будучи в состоянии, простите, белочки, решил подзаработать. Приобрёл у знакомых «левый» паспорт, нашёл покупателя в баре. Покупатель оказался нашим сотрудником. При задержании оказал незначительное сопротивление. — Седов потянулся к пепельнице, стряхнул пепел. — Признаётся, плачет. Говорит, вы ему поможете.
В груди у Максима что-то ёкнуло, болезненно и знакомо. Плачет. Илюха всегда плакал. В детстве, когда у него отнимали игрушку. В подростковом возрасте, когда мать ругала за двойки. В тридцать лет, когда его увольняли с работы. Слёзы были его главным оружием, размывающим любые границы, любую злость.
— Какая статья? Какое наказание? — спросил Максим, и его собственный голос показался ему чужим.
— Подделка документа, сбыт… Статья серьёзная. До двух лет. Но, — Седов посмотрел на него оценивающе, — учитывая чистосердечное признание, отсутствие судимостей… Можем переквалифицировать на хулиганку. Штраф. Возможно, условный срок. Если вы, как родственник, будете настаивать на его характеристиках, поручитесь, что он встанет на путь исправления. И, конечно, компенсируете моральный ущерб. Наш сотрудник, знаете ли, нервничал.
Максим понял. Не первая «ходка» Ильи. И не первая «компенсация». Цена вопроса. Всегда была цена.
— Могу я его увидеть?
— В камере временного содержания. Минут на пять.
Илья сидел на железной наре, сгорбившись, в грязной рубашке с расстёгнутым воротником. Увидев брата, он вскочил, схватился за решётку. Лицо было опухшим, заплаканным, глаза мутными.
— Макс! Братик! Я знал, что ты приедешь! — его голос сорвался на визгливую нотку. — Это всё недоразумение, клянусь! Я не знал, что паспорт фальшивый, мне сказали, что он потерянный, я просто хотел…
— Замолчи, Илья. — Максим не узнал своего голоса. Он был тихим, но в нём звенела сталь. — Просто скажи. Зачем?
Илья отступил от решётки, его лицо исказила гримаса обиды.
— Ты же знаешь… Я хотел начать новую жизнь. Уехать. На север. Там, говорят, хороший заработок на вахте. А мне мой паспорт в прошлой конторе испортили, отметку поставили, никуда не берут. Вот я и думал…
— Украденными деньгами? — прервал его Максим.
Илья заморгал.
— Какими украденными? Я не…
— Сберегательная книжка матери. Ты забрал из её шкатулки. Там было восемьдесят тысяч. Её похоронные деньги, Илья. Мамины похоронные деньги.
Максим узнал об этом вчера утром. Мать, рыдая, позвонила ему на работу. Илья выпросил ключ, чтобы взять её медицинскую карту, а унёс книжку. Снял всё до копейки. На вопрос «зачем» — кричал, что это его право, что мать ему задолжала за сломанное детство.
В камере повисло тяжёлое молчание. Илья смотрел в пол, его нижняя губа дрожала.
— Я… я хотел их отдать! С процентами! Как только устроюсь! Ты же должен меня понять, Макс! Ты же всегда понимал! Мы же братья!
Мы же братья. Эта мантра. Этот щит от всех ударов, этот пропуск на все грехи.
— Капитан говорит, можно замять дело. За деньги, — сказал Максим. — Штраф, компенсация. Где деньги, Илья?
Илья поднял на него молящий взгляд.
— Я… я часть отдал за паспорт. Остальное… — он беспомощно развёл руками, — там, в баре… Макс, ты же поможешь? Ты ведь не дашь мне сесть? Мама с ума сойдёт!
Максим закрыл глаза. Перед ним встала Лена. Не сегодняшняя, холодная и отстранённая, а та, что три года назад, с горящими от надежды глазами, когда они выбирали обручальные кольца. Та, что говорила: «Главное — чтобы мы были вместе. Всё остальное купим». И он думал тогда: Я построю ей крепость. Защищу от всего мира. А вместо этого он таскал в эту крепость динамит в лице своего брата.
— Сколько нужно? — спросил он, ненавидя себя за этот вопрос.
— Капитан намекнул… тысяч сто. Можно договориться.
Сто тысяч. Сумма, которая лежала на их общем с Леной депозите. «Подушка безопасности». На случай, если что-то случится. Вот оно, случается.
— Я сейчас не могу, — пробормотал Максим. — Мне нужно… поговорить с Леной.
Лицо Ильи мгновенно поменялось. Обида сменилась злобой.
— С Леной? Опять?! Твоя жена всегда была против меня! Она тебя от меня отвадила! Она тебе мозги промыла! А ты слушаешь эту…
— Заткнись! — крикнул Максим так, что даже дежурный за дверью поднял голову. — Ты хоть раз подумал не о себе? Хоть раз? О матери? Обо мне? О том, что из-за тебя рушится моя жизнь? Ты — семья? Ты — проклятие!
Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь на всхлипывания брата. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. В ушах стоял звон.
Дорога домой в предрассветной мгле слилась в одно серое пятно. Он вспоминал. Вспоминал, как в десять лет отдавал Илье свой завтрак, потому что тот вечно терял деньги. Как в шестнадцать взял вину за разбитое братом окно школы, чтобы того не исключили. Как в двадцать пять, имея на счету первые пятьдесят тысяч на собственную машину, отдал их на лечение Илье после очередной пьяной драки. Цепочка долга, вины и «родственной крови», протянувшаяся на тридцать лет. Где его жизнь? Где его счастье? И когда он успел превратиться из старшего брата в пожизненного спасателя, который сам вот-вот утонет?
В квартире горел свет в гостиной. Лена сидела на диване, поджав ноги. На столе перед ней лежала их общая сберкнижка. Она смотрела не на неё, а куда-то в пространство.
— Ну? — спросила она, не поворачивая головы. — Сколько на этот раз?
Максим сел в кресло напротив. Между ними была всего пара метров, и казалось — пропасть.
— Сто тысяч. Можно замять. Условный срок, штраф.
Лена медленно кивнула.
— И откуда ты их возьмёшь?
Он промолчал. Ответ висел в воздухе, тяжёлый и очевидный.
— Знаешь, — начала Лена тихо, — пока тебя не было, я считала. Не деньги. Я считала, сколько раз за последние пять лет мы откладывали свою жизнь из-за твоего брата. Наш отпуск в Турции — мы оплатили его адвокату. Мои новые зимние сапоги — пошли на выплату потерпевшему, когда Илья кого-то там стукнул в баре. А теперь… наша свадьба. Наша «подушка». — Она наконец посмотрела на него. В её глазах не было слёз. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Я устала, Макс. Устала ждать, когда же наступит наша очередь жить. Устала делить тебя с его бездонной ямой. Устала бояться, что однажды он совершит что-то непоправимое, и ты полетишь за ним в тартарары, потому что «родственная кровь».
— Он — мой брат, Лен. Больше у него никого нет. Мать стареет. Я…
— А я кто? — её голос не дрогнул, но в нём что-то надломилось. — Я для тебя кто? Твоя жена? Твоя семья? Или просто временное пристанище между его кризисами?
Она встала, подошла к окну. На улице начинало светать.
— Я ставлю тебя перед выбором, Максим. Не между мной и ним. Это было бы слишком жестоко и слишком просто. Я ставлю тебя перед выбором между жизнью по инерции и жизнью по совести. Твоей совести. Ты можешь отдать эти деньги. Спасти его. В очередной раз. И мы сыграем нашу свадьбу, может быть, через год, может быть, через два, когда снова накопим. А потом будет новая история. Потом — ещё одна. Потому что он не изменится. Пока ты его спасаешь, он никогда не изменится. Он — твой крест, твоё пожарное обязательство. И ты можешь взять его на себя. Но тогда неси его один. — Она обернулась. Лицо её было решительным. — Я не готова быть женой мученика. Я хочу быть женой счастливого человека. Если ты выбираешь его — выбираешь и этот путь. Без меня.
Она вышла из гостиной. Через мгновение Максим услышал, как щёлкнул замок в спальне.
Он остался один. В тишине, которая гудела в ушах. Перед ним лежала синяя сберкнижка. Сто тысяч. Ключ к свободе брата. И замок на дверях его собственного будущего.
Он думал о матери. Как она будет смотреть на него, если Илья сядет? «Ты же старший. Ты должен был позаботиться». Он думал об Илье в детстве — смешном, доверчивом, вечно хвостиком бегущем за ним. Куда делся тот мальчик? Он растворился в этом вечно ноющем, слабом мужчине, который жил, как паразит, на теле семьи.
А потом он думал о Лене. О её руке в его руке на первой их прогулке. О том, как она, смеясь, примеряла в магазине смешную шляпу. О её тихом, ровном дыхании во сне, к которому он привык как к самому надёжному звуку в мире. О её словах: «Я хочу быть женой счастливого человека».
Кто его семья? Тот, с кем его связывает прошлое, общая боль и вина? Или та, с кем он хочет построить будущее? Что сильнее — долг крови или долг любви? Или, может, истинный долг — это не слепая жертва, а мужество сказать «нет», даже если это разобьёт чьё-то сердце?
Рассвет разлился по комнате, золотой и холодный. Максим взял в руки сберкнижку. Пластик был гладким и прохладным.
Он сделал выбор.
---
Следующим утром он вернулся в отделение. Капитан Седов ждал, деловито просматривая бумаги.
— Ну что, решили?
— Да, — сказал Максим. — Решил.
Он положил на стол не деньги, а простой белый конверт. В нем лежало заявление. О том, что он, Максим Глумов, отказывается от какого-либо поручительства за своего брата, Илью Глумова. И что он считает необходимым, чтобы тот понёс заслуженное наказание по всей строгости закона. Никаких компенсаций, никаких ходатайств.
Седов поднял на него удивлённые глаза, потом медленно кивнул.
— Как знаете. — В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на жалость.
На пороге кабинета Максим встретился глазами с Ильёй, которого вели на допрос. Илья прочёл всё в его лице. Его собственное лицо исказилось сначала недоверием, потом животным ужасом, потом ненавистью.
— Ты… Ты предатель! — выкрикнул он, и слюна брызнула с его губ. — Кровь свою предал! Ради этой стервы! Я тебе этого не прощу! Никогда!
Конвойный одёрнул его. Максим молча смотрел ему вслед. Больно не было. Была пустота. Огромная, звонкая пустота. И в глубине этой пустоты — хрупкий, едва теплящийся огонёк надежды, что теперь, наконец, он свободен. Свободен жить.
Дома его ждала полупустая спальня. Лена ушла к подруге, оставив на столе записку: «Мне нужно время. Поговорим, когда всё уляжется».
Он стоял посреди комнаты, которую они выбирали вместе, и чувствовал, как старый мир рухнул. И неясно ещё было, построится ли новый. Он заплатил высокую цену. Цену брата, материнского понимания, спокойствия совести. Он стал в глазах семьи чудовищем — тем, кто отказал в помощи, кто предал «кровь».
Но впервые за долгие годы он посмотрел в зеркало и увидел не старшего брата, не вечного спасателя, а просто человека. Максима. Который имеет право на свою, отдельную жизнь. Даже если она начинается с руин.
Он подошёл к окну. На улице шёл дождь. Чистый, осенний, смывающий пыль. Он не знал, вернётся ли Лена. Не знал, как жить с этим грузом решения. Но он знал одно: иногда, чтобы спасти хоть что-то, нужно иметь мужество отпустить. Даже если отпускаешь часть самого себя. Потому что семья — это не цепь из общего прошлого. Это выбор, который делается каждый день. И сегодня он выбрал будущее. Каким бы горьким и одиноким оно ни было.