— А ну стоять, — голос мужа прозвучал не громко, но веско, словно удар молотка по крышке гроба. Сергей вышел из кухни, вытирая руки вафельным полотенцем, и встал в проходе, перекрывая собой выход из квартиры. — Ты куда это собралась с таким деловым видом?
Елена замерла, не успев дотянуть молнию на правом ботинке. Она сидела на пуфике в прихожей, уже одетая в пуховик, и чувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. В кармане сумочки, прижатой к боку, грела душу банковская карта, на которую всего час назад упала годовая премия. Эти деньги она мысленно потратила ещё месяц назад, когда первые заморозки превратили её старые сапоги в ледяные колодки.
— В магазин, Серёж, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я же говорила. Мне обувь нужна. Эти совсем развалились, посмотри.
Она выставила ногу вперёд. Зрелище было жалкое: чёрная кожа на сгибе покрылась сеткой белесых трещин, подошва у носка предательски отходила, обнажая серую клеевую прослойку. На прошлой неделе она промочила ноги, просто дойдя от остановки до офиса, и потом два дня глушила начинающийся цистит порошками.
Сергей даже не взглянул на её ноги. Он смотрел ей прямо в лицо, и в его глазах читалась холодная, расчётливая решимость человека, который уже всё взвесил и принял единственно верное, по его мнению, решение. Он медленно стянул полотенце с руки и бросил его на тумбочку.
— Раздевайся, — скомандовал он. — Никуда ты не пойдешь.
— В смысле? — Елена выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Сергей, мы это обсуждали. Я три года хожу в этих ботинках. Они текут. Я получила свои деньги, я их заработала, и я иду покупать себе нормальную зимнюю обувь. Не за двадцать тысяч, но хотя бы за десять, чтобы кожа была натуральная и мех.
Муж сделал шаг вперёд, нависая над ней. От него пахло жареной картошкой и дорогим лосьоном после бритья. Он выглядел сытым, довольным и абсолютно уверенным в своем праве распоряжаться ресурсами этой семьи.
— Ты не купишь себе зимние сапоги! Я видел цены, это грабеж! Походишь в старых, подклеишь подошву! А деньги нам нужны на новую резину для моей машины, я не собираюсь ездить на лысой и рисковать жизнью! Твои ноги потерпят, а машина — это безопасность семьи! И хватит ныть, как маленькая, я всё решил!
Елена смотрела на него и не верила своим ушам. Безопасность семьи? Он ездит на своем огромном внедорожнике исключительно на работу и в спортзал. Она же каждое утро мёрзнет на остановке, а потом толкается в метро. В машину он её пускает только по выходным, и то, если они едут в гипермаркет за продуктами, чтобы она таскала пакеты.
— Безопасность семьи? — переспросила она, и в её тоне прорезалась сталь. — Ты возишь в этой машине только свою задницу, Сергей. А я хожу пешком. У нас минус десять на улице. Ты предлагаешь мне клеить подошву, которая лопнула пополам? Ты совсем офонарел?
— Не смей со мной так разговаривать, — он протянул руку ладонью вверх. — Карту давай.
— Нет, — Елена прижала сумочку к груди. — Это моя премия. Твоя зарплата уходит на кредит за этот твой танк и на бензин. Я со своей зарплаты кормлю нас обоих и плачу за квартиру. И эти деньги я потрачу на себя.
Лицо Сергея исказилось гримасой брезгливости. Он не любил, когда ему возражали. Особенно он не любил, когда бунт подавала жена, которую он считал чем-то вроде удобного предмета интерьера с функцией готовки. Он не стал кричать или топать ногами. Он действовал так, как привык действовать с теми, кто слабее — с позиции грубой силы.
Резким движением он схватил ремешок её сумки. Елена дернулась, пытаясь удержать вещь, но силы были неравны. Сергей рванул сумку на себя, так что Елена качнулась и ударилась плечом о вешалку. Молния на сумке жалобно звякнула.
— Не доводи до греха, Лена, — прорычал он, роясь в её вещах своими широкими пальцами. — Сама же потом виноватой будешь. Жмотишься для общего блага. Стыдно должно быть. Муж на лысой резине, как смертник, а ей, видите ли, сапожки новые подавай. Эгоистка.
Он выудил из недр сумки пластиковый прямоугольник зарплатной карты. Елена стояла, прижавшись спиной к двери, и смотрела, как он вертит карту в руках, проверяя имя владельца, словно удостоверяясь в подлинности трофея.
— Вот и умница, — сказал он уже спокойнее, убирая карту в задний карман своих домашних джинсов. — Сейчас закажу комплект «Мишлен». Там шипы усиленные, как раз для нашей зимы. А то занесёт на повороте — костей не соберём. Ты же не хочешь мужа в инвалидном кресле катать?
— Я хочу, чтобы у меня ноги не синели от холода, — тихо произнесла Елена. Она чувствовала себя оплёванной. Унижение было физическим, липким, оно обволакивало её, как грязная вода.
— Ничего с твоими ногами не случится, — отмахнулся Сергей, разворачиваясь, чтобы идти обратно в комнату. — Две пары носков наденешь. Шерстяных. Бабка тебе вязала, лежат в шкафу, моль кормят. Вот и пригодятся. Всё, разговор окончен. Раздевайся и иди чай ставь, я сейчас выбирать буду, надо сравнить цены.
Он ушёл, насвистывая какой-то мотивчик, оставив её одну в полутёмной прихожей. Елена медленно опустила взгляд на свои ботинки. Левый действительно просил каши, носок загнулся вверх, кожа напоминала жёваную бумагу. Она представила, как завтра утром снова натянет их, как холодный асфальт будет жалить стопы через тонкую подошву, и как Сергей, сидя в климат-контроле своего внедорожника, будет слушать музыку, наслаждаясь сцеплением новых шин с дорогой.
Она не заплакала. Слёзы были бы признанием поражения, просьбой о жалости. А жалости в этом доме больше не было места. Была только голая, циничная целесообразность. Елена медленно расстегнула молнию пуховика.
Елена сняла пуховик и повесила его на крючок. Движения её были механическими, лишёнными жизни, как у заводной куклы, у которой почти кончился завод. Она медленно стянула проклятые ботинки, чувствуя, как влажный носок неприятно липнет к коже. Холод из прихожей никуда не делся, он просочился внутрь, осел в лёгких, заморозил что-то в груди, там, где раньше жила привязанность к этому человеку.
Из гостиной доносилось оживлённое бормотание. Сергей разговаривал сам с собой, или, вернее, с экраном монитора. В его голосе звучала та самая нежность, которой Елена не слышала в свой адрес уже года три.
Она прошла в комнату и остановилась в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Сергей сидел в своём дорогом эргономичном кресле, откинувшись на спинку. Лицо его было озарено голубоватым светом экрана, глаза горели фанатичным блеском. Он напоминал ребёнка, дорвавшегося до каталога игрушек, только игрушки эти стоили как три её месячные зарплаты.
— Ты только погляди, Ленка! — воскликнул он, даже не обернувшись, уверенный, что она разделяет его восторг. — Рисунок протектора — просто песня! Асимметричный, с водоотводящими канавками. Тут технология какая-то новая, «медвежий коготь» называется. Вгрызается в лёд намертво. С такими тапками никакой гололёд не страшен.
— Тапками? — переспросила Елена. Слово резануло слух.
— Ну да, обувка для машины, — хохотнул Сергей, довольно потирая руки. — «Ласточка» должна быть хорошо обута. Это тебе не хухры-мухры, это управляемость. Это статус, в конце концов. Представляешь, подъезжаю я к офису, а на колёсах — новьё, шипы блестят, резина чернющая, жирная. Мужики обзавидуются.
Елена смотрела на его широкий затылок, на расслабленную позу хозяина жизни. Он рассуждал об «обувке» для куска железа, сидя в тепле, в то время как его жена стояла в дверях с мокрыми ногами. Ему было плевать на её статус, на то, как она выглядит перед коллегами в своих стоптанных обносках. Ему было важно, что подумают «мужики» про его колёса.
— Сергей, — тихо позвала она. — А ты помнишь, что врач сказал мне в прошлом месяце? Про почки? Про то, что переохлаждение мне категорически противопоказано?
Он наконец соизволил оторваться от созерцания протектора и повернулся к ней в пол-оборота. На лице застыло выражение досадливого нетерпения, словно она отвлекала его от спасения мира какой-то ерундой.
— Ой, ну началось, — он закатил глаза. — Опять ты со своими болячками. Лен, ну не нагнетай. Врачам лишь бы запугать, чтобы таблетки свои впарить. Одевайся теплее, я же сказал. Колготки плотные купи, стельку войлочную положи. В чём проблема-то? Раньше люди вообще в лаптях ходили и ничего, здоровее нас были.
— Раньше люди на джипах за три миллиона не ездили, — парировала Елена, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Ты забираешь мои деньги, которые я откладывала полгода. Ты понимаешь, что это подлость?
Сергей резко развернулся всем корпусом. Кресло скрипнуло под его весом. Улыбка исчезла с его лица, сменившись маской ледяного раздражения.
— Это не подлость, это рациональное распределение бюджета, — отчеканил он, постукивая пальцем по столу. — Ты пойми своей женской логикой: машина — это актив. Это кормилец. Ну, или почти кормилец. Она должна быть в идеальном состоянии. А твои сапоги — это пассив. Тряпка. Через сезон они всё равно потеряют вид. А резина прослужит три, а то и четыре года. Чувствуешь разницу? Я инвестирую в безопасность и долговечность. А ты хочешь просто спустить бабки на ветер.
— Кормилец? — Елена горько усмехнулась. — Серёжа, ты на этой машине ездишь в соседний квартал за сигаретами. Ты не работаешь в такси, не возишь грузы. Ты просто тешишь своё самолюбие.
— Заткнись! — рявкнул он, и лицо его пошло красными пятнами. — Не смей считать, как я использую свою машину! Я мужчина, мне виднее, что нужно семье. Я уже оформил заказ. Деньги списались. Всё. Точка. Завтра поеду на шиномонтаж. А ты иди, займись делом. Ужин сам себя не приготовит. И хватит стоять над душой с этим похоронным видом, настроение только портишь.
Он демонстративно отвернулся к монитору, снова погружаясь в мир характеристик, индексов скорости и нагрузок. Для него разговор был окончен. Он победил, подавил бунт, расставил всё по местам. Жена — на кухню, деньги — в машину. Мир в его глазах был гармоничен и прост.
Елена стояла ещё минуту, глядя на его спину. Она видела, как он потянулся, разминая плечи, как довольно хмыкнул, читая очередной отзыв. В этот момент в ней умерла последняя капля надежды. Надежды на то, что это просто затмение, что он одумается, извинится, вернёт деньги. Нет. Это был не морок. Это была его суть.
Она вдруг поняла, что перед ней сидит не муж, не близкий человек, а обычный домашний тиран, паразит, который прикрывает свой эгоизм красивыми словами о «безопасности семьи». Он любил себя. Он любил свою машину. Для неё в этом уравнении места не было.
Елена развернулась и молча вышла из комнаты. Её шаги были бесшумными. Она не пошла на кухню, как он приказывал. Она пошла в ванную, но не затем, чтобы умыться. Она стояла перед зеркалом, глядя в свои пустые, сухие глаза, и чувствовала, как в груди вместо боли разливается холодная, звенящая ясность. Ей больше не было жалко себя. Ей было противно. И эта брезгливость требовала выхода. Не истерикой, не криком, а действием. Таким же холодным и бесповоротным, как его поступок.
Сергей с грохотом отодвинул кресло и, потягиваясь до хруста в суставах, вышел из комнаты. Он был в приподнятом настроении человека, который только что совершил выгодную сделку. В коридоре он прошёл мимо Елены, даже не задев её плечом, словно она была пустым местом, прозрачным призраком в их собственной квартире.
— Пойду чайник поставлю, раз ты у нас такая гордая, — бросил он, не оборачиваясь. — И бутербродов нарежу. Отпраздновать надо, резина — огонь!
Елена осталась стоять в полумраке коридора. Из кухни донёсся шум воды, звяканье крышки чайника и весёлый свист мужа. Он уже забыл о разговоре. Для него конфликт был исчерпан в тот момент, когда деньги списались со счёта. Он получил желаемое, а её чувства были просто досадным фоновым шумом, который скоро утихнет.
Взгляд Елены упал на открытую вешалку в прихожей. Там, раскинув широкие рукава, висел его пуховик. Тёмно-синий, брендовый, купленный месяц назад за бешеные деньги. Сергей тогда сказал, что на здоровье экономить нельзя, что это какая-то специальная мембрана, выдерживающая полярные морозы, и наполнитель из гагачьего пуха. Он очень гордился этой курткой, сдувал с неё пылинки и каждый раз, надевая, хвастался, как ему тепло, пока остальные «мерзнут как собаки».
Елена медленно подошла к комоду, где в верхнем ящике хранились мелочи. Её рука спокойно, без дрожи, нащупала тяжёлые портновские ножницы. Металл холодил пальцы, и этот холод был приятен. Он отрезвлял. Она достала инструмент и провела большим пальцем по острому лезвию. Сталь хищно блеснула в свете лампы.
Она подошла к пуховику. От него пахло улицей и дорогим парфюмом Сергея. Эта вещь была символом его любви к себе, его неприкосновенности, его права быть в тепле, пока она мёрзнет.
— Здоровье — это главное, говоришь? — прошептала Елена одними губами.
Первый разрез дался с трудом. Плотная, качественная ткань сопротивлялась, но Елена нажала сильнее. Раздался сухой, трескучий звук, похожий на стон разрываемой материи. Лезвия сомкнулись, и из образовавшейся раны на рукаве тут же брызнуло белое облачко. Пух. Легчайший, невесомый пух медленно поплыл в воздухе, оседая на пол, на коврик, на её тапочки.
Елена не остановилась. В её действиях не было истерики, не было хаотичных ударов. Это была холодная, методичная работа хирурга, проводящего ампутацию без наркоза. Она резала молча, сосредоточенно.
— Это тебе за мои ноги, — чик. Лезвия вспороли правый рукав от манжеты до плеча.
— Это за твою резину, — чик. Длинный разрез прошёл по спине, перечеркивая фирменный логотип. Ткань разошлась, обнажая белоснежную подкладку, которая тут же начала кровоточить перьями.
— А это за «безопасность семьи», — чик. Ножницы с хрустом вошли в воротник, уничтожая капюшон с натуральным мехом.
Воздух в прихожей наполнился белыми хлопьями. Казалось, что в квартире пошёл снег. Тот самый снег, от которого Сергей так хотел защититься своей новой резиной и этой курткой. Теперь зима была здесь, внутри. Пух лип к её одежде, лез в нос, но Елена не обращала внимания. Она методично превращала дорогую вещь в бесполезную груду тряпья.
Она изрезала подкладку, чтобы пух высыпался при любом движении. Она отхватила куски ткани на карманах. Она уничтожила молнию, просто вырезав её кусками. При этом она старалась, чтобы внешне, если не приглядываться, куртка сохраняла форму на вешалке. Это была ловушка.
Когда всё было кончено, Елена аккуратно, двумя пальцами, поправила лохмотья, придавая им видимость целой вещи. Пуховик висел, словно подбитая птица, истекающая белой кровью, но в полумраке коридора это было не так заметно. Снег на полу она не стала убирать. Пусть видит.
Она положила ножницы обратно на комод. Щелчок металла о дерево прозвучал как выстрел. Внутри Елены царила абсолютная, звенящая пустота. Она не чувствовала страха перед тем, что сейчас случится. Страх ушёл вместе с уважением к мужу. Осталось только ледяное спокойствие человека, которому больше нечего терять.
— Ленка! — крикнул Сергей из кухни, звякая ложкой о чашку. — Ты где там застряла? Иди чай пить, остынет! Я тебе с колбасой сделал, как ты любишь!
Его голос звучал так обыденно, так тошнотворно заботливо, что Елену передёрнуло. Он думал, что бутерброд с колбасой искупит всё. Что она сейчас придёт, съест подачку и снова станет удобной, тёплой, понимающей женой.
— Сейчас иду, — отозвалась она. Голос её был ровным, мёртвым.
Она отряхнула пух с рук, посмотрела на своё отражение в зеркале. Из глубины стекла на неё смотрела чужая женщина с жёсткой складкой у губ. Эта женщина была готова к войне. Елена развернулась и пошла на кухню, оставляя за спиной заснеженную прихожую и изувеченный символ мужского эгоизма. Она знала: осталось недолго. Сейчас он допьёт чай, захочет покурить или спуститься к машине, чтобы ещё раз полюбоваться на свои диски. И тогда грянет гром. Но она уже не боялась грозы. Она сама стала стихией.
Сергей одним махом допил чай, шумно поставил кружку на стол и довольно крякнул. Он был сыт, его проблема с машиной решилась, и мир снова казался ему простым и понятным механизмом, который вращается исключительно вокруг его желаний.
— Ладно, — он хлопнул ладонями по коленям, поднимаясь из-за стола. — Пойду покурю, заодно гляну, какой там вылет диска, а то вдруг новая резина тереть будет. Надо подготовиться.
Он прошёл мимо Елены, даже не посмотрев в её сторону. Она сидела за столом прямая, как струна, не притронувшись к бутерброду. Её молчание он воспринял как знак покорности, как признание его правоты. Женщина поупрямилась и успокоилась — так, по его мнению, и должно было быть.
Елена встала и неслышно последовала за ним. Она хотела видеть это. Она должна была видеть момент, когда его самодовольный мир рухнет.
В прихожей царил полумрак. Сергей, не глядя, шагнул к вешалке. Под ногами у него мягко захрустело, но он не обратил внимания, решив, что это натащили песка с улицы. Он протянул руку и привычным, хозяйским жестом сдёрнул пуховик с крючка.
— Что за чёрт... — пробормотал он.
Куртка в его руках повела себя странно. Она потеряла форму, обвисла, словно мешок. И в тот же миг, от резкого движения, прихожая взорвалась белым облаком. Пух, который до этого лишь слегка припорошил пол, теперь хлынул из многочисленных прорех сплошным потоком. Он летел в лицо Сергею, забивался в нос, оседал на его волосах и плечах.
Сергей замер. Он стоял посреди этого рукотворного снегопада, держа в руках то, что ещё час назад было статусной вещью за сорок тысяч рублей. Рукав, державшийся на честном слове, окончательно оторвался и упал на пол, обнажая истерзанную ножницами подкладку.
Несколько секунд в квартире стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь шуршанием оседающих перьев. Сергей медленно перевёл взгляд с лохмотьев в своих руках на пол, усеянный белым, а затем поднял глаза на жену. Его лицо, обычно румяное и самоуверенное, сейчас стало пепельно-серым. Губы затряслись, но не от страха, а от бешенства, которое захлестнуло его волной, лишая дара речи.
— Ты... — выдохнул он хрипло, словно ему перекрыли кислород. — Ты что наделала? Ты что натворила, тварь?!
Он шагнул к ней, наступая дорогими носками на останки своего пуховика. В его глазах читалось желание уничтожить, ударить, раздавить. Но Елена даже не моргнула. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с ледяным спокойствием патологоанатома.
— Я восстановила справедливость, Серёжа, — произнесла она. Голос её был тихим, но в этой тишине он гремел страшнее любого крика. — Ты решил, что тебе нужнее. Ты решил, что мои болезни — это ерунда, а твоя железяка — это святое. Ты забрал у меня тепло.
— Да ты хоть знаешь, сколько он стоит?! — заорал Сергей, срываясь на визг. Он тряс перед её лицом лохмотьями, и пух летел во все стороны, превращая их ссору в сюрреалистичный карнавал. — Я на него два месяца откладывал! Это же фирма! Это мембрана! Ты больная! Ты психическая! Я тебя в дурку сдам!
— Не сдашь, — Елена усмехнулась, и эта усмешка была страшной. — Денег не хватит. Ты же всё потратил на резину.
Сергей отшвырнул испорченную вещь в угол. Он тяжело дышал, раздувая ноздри. Его кулаки сжимались и разжимались. Он искал слова, которые могли бы сделать ей так же больно, как ему сейчас, но натыкался лишь на собственное бессилие. Он привык давить авторитетом, деньгами, силой. Но сейчас перед ним стоял человек, которому было плевать на всё это.
— Ты мне за это заплатишь, — прошипел он, брызгая слюной. — Каждую копейку отдашь. С зарплаты, с аванса. Я у тебя всё заберу. Голая ходить будешь, пока не отработаешь.
— А я и так голая, — Елена кивнула на свои старые ботинки, сиротливо стоящие у двери. — Благодаря тебе. Ты же сказал, что мои ноги потерпят. Что я должна жертвовать ради мужа. Вот я и пожертвовала. Твоим комфортом.
— Пошла вон, — прорычал он. — Вон из моей квартиры. Чтобы духу твоего здесь не было.
— Нет, — отрезала Елена. — Я никуда не уйду. Это и мой дом тоже. Я здесь прописана, и я плачу за коммуналку, пока ты играешь в машинки. Я останусь здесь. И я буду каждый день смотреть, как ты мёрзнешь.
Она сделала паузу, глядя прямо в его расширенные от ярости зрачки. Между ними больше не было ничего общего. Ни прошлого, ни будущего. Только этот заснеженный коридор и ненависть, густая и плотная, как этот пух под ногами.
— Ты хотел новую резину, чтобы не рисковать жизнью? — спросила она, и в её голосе зазвенел металл. — Поздравляю, ты её получишь. Но ездить ты будешь в свитере. А на улице минус двадцать, Серёжа. И печка в твоем джипе греет не сразу.
Сергей смотрел на неё и впервые видел в этой женщине не удобную функцию, а опасного врага. Чужого, жестокого, непредсказуемого. Он понял, что она не шутит. Что она действительно перерезала не только ткань куртки, но и ту невидимую нить, что удерживала их вместе.
— Сука, — выплюнул он и со всей силы ударил кулаком в стену рядом с её головой. Штукатурка посыпалась, смешиваясь с пухом.
Елена даже не дрогнула. Она лишь слегка приподняла бровь.
— Теперь мы оба померзнем, — сказала она ледяным тоном, повторяя свой приговор. — Добро пожаловать в мой мир, дорогой.
Она развернулась и ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Замок щёлкнул сухо и окончательно. Сергей остался стоять в прихожей, по щиколотку в перьях, глядя на уничтоженный пуховик, который напоминал мёртвую птицу. Холод от входной двери полз по полу, кусая его за ноги, и он понял, что этот холод теперь поселился здесь навсегда. Скандал закончился. Началась война на выживание в одной ледяной клетке…