— Ты что делаешь? — голос Алины прозвучал не громко, но как-то сдавленно, будто ей пережали горло.
Она стояла в дверном проеме кухни, сжимая в руке пучок свежей петрушки, который секунду назад собиралась мелко покрошить в тарелки. Картина, открывшаяся перед ней, не укладывалась в голове. Галина Ивановна, её свекровь, грузная женщина в бесформенном трикотажном костюме цвета переспелой сливы, стояла у плиты. В её мясистых руках дымилась пятилитровая кастрюля, которую Алина сняла с огня всего десять минут назад.
Галина Ивановна не обернулась. Она действовала с деловитой уверенностью санитарного инспектора, обнаружившего очаг чумы. Свекровь сделала тяжелый шаг в сторону коридора, неся кастрюлю перед собой на вытянутых руках, словно это был ночной горшок, а не обед.
— Галина Ивановна! — уже громче рявкнула Алина, бросая петрушку на стол и кидаясь наперерез. — Поставьте на место! Это горячо!
Свекровь остановилась только у двери туалета. Она повернула к невестке лицо, на котором читалось абсолютное, непробиваемое спокойствие, смешанное с брезгливостью.
— Отойди, Алина, — сказала она басом, от которого обычно вибрировали стекла в серванте. — Не мешай мне спасать желудок моего сына.
Прежде чем Алина успела схватиться за ручку кастрюли, Галина Ивановна ногой распахнула дверь санузла, шагнула внутрь и резким, привычным движением опрокинула содержимое кастрюли в унитаз.
Раздался тяжелый, булькающий звук. Густой пар тут же заполнил тесное пространство туалетной комнаты. Запах наваристого говяжьего бульона, чеснока и сладкого перца — запах, над которым Алина колдовала все утро — смешался с запахом фаянса и хлорки. Алина застыла, глядя, как куски мягкой говядины, ярко-оранжевая морковь и кубики картофеля исчезают в сливном отверстии.
Галина Ивановна встряхнула кастрюлю, чтобы вытряхнуть прилипший лавровый лист, и нажала кнопку смыва. Вода зашумела, унося результат трехчасового труда.
— Вот так, — с чувством выполненного долга произнесла свекровь, поворачиваясь к остолбеневшей невестке. Она прошла мимо Алины обратно на кухню и с громким лязгом швырнула пустую алюминиевую посудину в мойку. — Теперь хоть не отравится.
Алина медленно вошла на кухню следом. В ушах шумело, а руки начали мелко дрожать. Это была не обида. Это было чистое, незамутненное бешенство, которое поднималось снизу, от желудка, и заливало глаза красным. Она смотрела на пустую кастрюлю, на дне которой сиротливо осталась пара разваренных горошин перца, потом перевела взгляд на свекровь.
Галина Ивановна тем временем преспокойно вытирала руки полотенцем Алины — тем самым, парадным, льняным, которое висело для красоты.
— Ты зачем воду переводишь, милая? — начала свекровь, даже не глядя на Алину, а хозяйским взором окидывая полки. — Я ложку зачерпнула — одна вода. Жира нет, навара нет. Цвет какой-то бурый, как помои. Мужик с работы придет, ему энергия нужна, сила, а ты ему водичку подкрашенную суешь. У Сережи и так гастрит с детства, а ты его добить решила своим «здоровым питанием».
Алина чувствовала, как внутри неё рвется какая-то пружина, сдерживавшая воспитание и приличия последние пять лет. Она подошла к столу, уперлась в него ладонями и посмотрела в широкое, лоснящееся лицо свекрови.
— Вы вылили мой суп в унитаз, потому что это помои? Если ваш сыночка привык к вашим жирным котлетам, пусть к вам и катится! Я не нанималась слушать ваши оскорбления на собственной кухне! Вон отсюда, старая вы карга!
— Ты бы рот свой прикрыла, пока оттуда зубы не посыплись, — злобно сказала Галина Ивановна, плюхаясь на стул. Стул жалобно скрипнул. — Три часа она стояла. Лучше бы десять минут уделила тому, чтобы узнать, что мужики едят. Ему мясо нужно куском, а не эти твои волокна. Ему жир нужен, чтобы смазка в суставах была. А это... — она махнула рукой в сторону мойки. — Этим только тараканов травить.
— Повторяю для самых «умных»: если ваш сыночка привык к вашим жирным котлетам, пусть к вам и катится! — заорала Алина так, что сама испугалась своего голоса.
Галина Ивановна замерла, приоткрыв рот. Она явно не ожидала такого децибела от обычно сдержанной невестки.
— Ты как с матерью мужа разговариваешь? — прошипела свекровь, сузив маленькие глазки. — Я тебе добра желаю, дура. Я пришла проверить, чем ты его кормишь, пока он на заводе горбатится. И что я вижу? Пустоту!
— Я не нанималась слушать ваши оскорбления на собственной кухне! — Алина схватила со стола мокрое полотенце, которое бросила свекровь, и швырнула его в корзину для белья с такой силой, будто это был камень. — Это мой дом! Моя еда! И мой муж! Вы пришли без звонка, вломились, испортили продукты на две тысячи рублей и еще смеете меня учить?
— На две тысячи? — хохотнула Галина Ивановна, но смех вышел злым, лающим. — Да там продуктов на копейки. Вода да картошка. Не смеши меня. Ты просто готовить не умеешь, вот и бесишься, что правду тебе в глаза сказали. У меня Сережа всегда сытый был, щеки розовые, а с тобой он высох весь, смотреть страшно. Скелет ходячий.
Алина шагнула к свекрови. Расстояние между ними сократилось до полуметра. От Галины Ивановны пахло жареным луком, старым потом и тяжелыми духами «Красная Москва». Этот запах сейчас казался Алине самым отвратительным запахом на земле.
— Вон отсюда, старая вы карга! — выплюнула Алина ей в лицо. — Убирайтесь сейчас же, пока я сама вас не вытолкала!
Галина Ивановна медленно поднялась со стула. В её позе не было страха, только тяжеловесная угроза. Она была выше Алины и раза в два шире. Она поправила воротник своей кофты, одернула подол и посмотрела на невестку как на нашкодившего щенка, который посмел тявкнуть на волкодава.
— Ишь ты, голос прорезался, — протянула она ядовито. — Из дома меня гонишь? Матери мужа указываешь? Ну-ну. Посмотрим, что Сережа скажет, когда узнает, что ты его мать каргой обозвала. А кормить его я сама буду. Раз у жены руки не из того места растут.
С этими словами Галина Ивановна наклонилась к своей огромной, потертой сумке, стоящей на полу, и начала расстегивать молнию. Звук расстегивающегося замка прозвучал в тишине кухни как звук затвора. Алина стояла, тяжело дыша, и смотрела на пустую кастрюлю в раковине, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от пережитого унижения. Но это было только начало.
Галина Ивановна водрузила свою необъятную сумку из кожзама прямо на обеденный стол, сдвинув в сторону изящную вазочку с салфетками. Сумка была старая, с потертыми ручками и въевшейся в швы грязью, и на светлой, идеально чистой столешнице она смотрелась как грязный ботинок на свадебном платье. Алина дернулась, чтобы убрать этот ужас, но свекровь уже расстегнула молнию, выпуская наружу спертый запах своей квартиры.
— Вот, учись, пока я жива, — пропыхтела Галина Ивановна, извлекая первый контейнер.
Это был мутный пластиковый бокс, крышка которого по краям окрасилась в несмываемый оранжевый цвет от старого жира. Свекровь с громким щелчком сорвала крышку. В нос Алине ударил тяжелый, плотный дух чеснока, пережаренного лука и дешевого масла. Внутри лежали котлеты — огромные, черные с одной стороны и склизко-серые с другой, плавающие в застывшем белесом сале.
— Котлетки, — с нежностью произнесла Галина Ивановна, облизнув губы. — Свинина пополам с говядиной, да хлебушка побольше, в молоке вымоченного, чтоб мягкие были. А то твоими подошвами диетическими он скоро зубы сточит. Мужику жевать не надо, ему глотать надо, чтобы энергия сразу в кровь шла.
Следом на стол выставили миску, обмотанную пищевой пленкой. Под пленкой угадывалась сероватая масса, щедро залитая майонезом.
— Салатик «Мужской каприз», — прокомментировала свекровь, срывая пленку. Майонез по краям уже подсох и пожелтел, но Галину Ивановну это не смущало. Она достала из недр сумки свою вилку — алюминиевую, с гнутыми зубцами, — и демонстративно ковырнула салат. — Вкуснятина. Не то что твоя трава. Ты сама-то посмотри на себя, Алина. Кожа да кости, злая, как собака цепная. От голода это всё. Женщина должна быть доброй, сдобной, чтобы мужу было за что ухватиться.
Алина стояла, прижавшись спиной к холодильнику. Ей казалось, что этот тошнотворный запах пропитывает не только шторы, но и её одежду, волосы, кожу. Кухня, её любимая светлая кухня, где она пила кофе по утрам и листала журналы, превращалась в филиал привокзальной забегаловки.
— Уберите это, — сказала Алина. Голос её звучал глухо, как из бочки. — Уберите немедленно. От этого воняет старым жиром. Сергей такое не ест уже пять лет.
— Не ест, потому что ты не даешь! — рявкнула Галина Ивановна, выставляя третий лоток — с жареной картошкой, которая слиплась в один маслянистый ком. — Он когда ко мне забегает, трясется весь, на еду кидается! Я ж вижу! Глаза голодные, руки дрожат. Мать, говорит, дай хоть поесть нормально, а то дома один силос.
— Не врите! — Алина отлепилась от холодильника. — У него изжога от вашей еды! Он потом мезим пачками пьет!
— Мезим он пьет от нервов, потому что ты ему мозг чайной ложкой выедаешь! — парировала свекровь. Она уже распаковала всё. Стол был заставлен. Жирные пятна от дна контейнеров расплывались по скатерти. — Всё, хватит болтать. Сейчас Сережа придет, я его покормлю, а ты стой и смотри, как нормальные бабы хозяйство ведут. И хлеба нарежь, только толсто, а не своими прозрачными ломтиками.
Галина Ивановна по-хозяйски отодвинула стул мужа, готовя плацдарм для кормления. Она взяла одну котлету руками — жир тут же потек по её пальцам — и начала разламывать её, проверяя прожарку. Кусок упал на стол, оставив масляный след.
— Ой, подумаешь, капнула, — фыркнула она, заметив взгляд Алины. — Тряпкой протрешь, не барыня.
Это стало последней каплей. Вид жирных пальцев свекрови, крошащих эту мерзкую субстанцию прямо на чистую скатерть, этот запах, от которого уже слезились глаза, это бесцеремонное вторжение в её жизнь... Алина почувствовала, как кровь стучит в висках молотом.
— Я сказала — убирайтесь! — заорала Алина.
Она подскочила к столу. Движение было резким, неконтролируемым, животным. Она не думала о последствиях, она просто хотела уничтожить источник этого смрада.
Алина с размаху ударила рукой по открытым контейнерам.
Пластик глухо хрустнул. Миска с «Мужским капризом» перевернулась, описала дугу и шлепнулась на пол. Жирная майонезная масса брызнула во все стороны, залепив бежевые фасады гарнитура, ножки стульев и домашние тапочки Алины. Следом полетели котлеты. Тяжелые, мясные снаряды глухо ударялись о ламинат, оставляя за собой сальные дорожки. Картошка рассыпалась веером, закатываясь под холодильник.
— Ты что творишь, идиотка?! — взвизгнула Галина Ивановна.
Но Алина не останавливалась. Она схватила сумку свекрови и перевернула её вверх дном, вытряхивая остатки — банку с солеными огурцами, пакет с пряниками, какие-то грязные тряпки. Банка с огурцами с грохотом разбилась, и к запаху жареного жира примешался острый уксусный дух рассола.
Кухня была уничтожена за три секунды.
— Продукты! — заголосила Галина Ивановна, хватаясь не за сердце, а за голову. Она смотрела на раздавленную котлету на полу с таким ужасом, будто это был её собственный палец. — Мясо! Свежайшее! Денег сколько! Ты совсем больная? Ты бешенством заразилась?
Алина стояла посреди этого хаоса, тяжело дыша. Её руки были в майонезе, на футболке расплывалось темное пятно от соуса, но ей было плевать. Впервые за долгое время она чувствовала странное, дикое облегчение.
— Забирайте, — прохрипела она, указывая на грязное месиво на полу. — Забирайте свои помои и ешьте их с пола! Это единственное место, где им самое время быть!
— Я... я... — Галина Ивановна задыхалась от возмущения. Её лицо пошло красными пятнами. — Ты за каждый кусок ответишь! Я сыну всё расскажу! Я покажу ему, кого он на груди пригрел! Сатану! Настоящую сатану!
Она присела на корточки, пытаясь собрать руками рассыпанную картошку обратно в лоток, причитая над каждым ломтиком: — Грех-то какой... Еду на пол... Хлеб ногами топчет... Ничего святого у девки нет...
— Не трогайте! — рявкнула Алина. — Не смейте поднимать это сюда! В мусор! Всё в мусор!
Она пнула пустой контейнер, и тот с грохотом отлетел в стену, отскочив прямо к ногам свекрови. Галина Ивановна вжалась в угол, прижимая к груди спасенную горсть холодной картошки, и смотрела на невестку с ненавистью, в которой читался уже не просто бытовой конфликт, а настоящая война на уничтожение.
— Ну погоди, — прошипела свекровь, поднимаясь. Колени у неё хрустнули. — Сейчас Сережа придет. Сейчас он тебе устроит. Ты у меня на коленях ползать будешь, прощения вымаливать за каждую эту котлетку.
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ.
Сергей вошел в квартиру, шумно втягивая носом воздух. Он был голоден, зол после смены и мечтал только о том, чтобы набить желудок и упасть на диван. Запах, витавший в коридоре, был густым, тяжелым и многообещающим. Пахло жареным мясом, чесноком и чем-то острым, уксусным. Это было куда лучше, чем пресные запахи диетических блюд, которыми Алина пичкала его последние месяцы.
— О, нормальная еда наконец-то, — буркнул он, сбрасывая ботинки и даже не глядя на вешалку. — Алин, я руки мыть и за стол. Мать звонила, говорила, что заскочит...
Он шагнул в кухню и замер, не донеся руку до выключателя. Слова застряли в горле.
Картина, представшая перед ним, напоминала последствия пьяного дебоша в привокзальной чебуречной. Пол был залит белесой жижей майонеза, в которой плавали куски огурцов и раздавленная картошка. Глянцевые фасады гарнитура были забрызганы маслом. Посреди этого гастрономического побоища стояла его мать, прижимая к груди уцелевший пластиковый контейнер, словно икону, а напротив, у окна, тяжело дышала Алина. Ее руки были грязными, на футболке расплывалось жирное пятно, а в глазах горел какой-то нездоровый, пугающий огонь.
— Что здесь происходит? — голос Сергея прозвучал низко и угрожающе. Он перевел взгляд с матери на жену. — Вы что, подрались?
— Сережа! — взвыла Галина Ивановна, увидев сына. Она тут же сменила позу, согнувшись, будто под тяжестью непосильной ноши, и ткнула пальцем в сторону Алины. — Посмотри! Посмотри, что она натворила! Я к вам со всей душой, я тебе, сынок, котлеток нажарила, салатик свежий принесла, чтобы ты сил набрался... А она!
Свекровь демонстративно подняла с пола раздавленную половинку котлеты. Фарш, перемешанный с хлебом, свисал с её пальцев грустным комком.
— Она всё на пол, Сережа! Всё! Как собакам! — голос матери дрожал от наигранной обиды. — Кричит, что это помои! Что ты такое есть не будешь! Выгнала меня, сумку вытряхнула... Я же как лучше хотела!
Сергей медленно перевел взгляд на пол. Он увидел мясо — настоящее, домашнее, жирное мясо, которое сейчас валялось в грязи. Увидел рассыпанную картошку. Его желудок предательски сжался, а в голове, затуманенной усталостью и голодом, щелкнул тумблер агрессии.
Он сделал шаг вперед, и его носок с противным чавканьем влип в майонезную лужу. Это стало последней каплей.
— Ты совсем больная? — спросил он, глядя на Алину с неприкрытым отвращением. — Мать еду принесла. Деньги тратила, время. А ты устроила тут... истерику?
— Она вылила мой суп в унитаз, — тихо сказала Алина. Её голос был ровным, но в нем звенело напряжение, как в натянутой струне. — Полную кастрюлю. Сказала, что это помои.
— Суп? — Сергей скривился, словно у него заболел зуб. Он пнул носком ботинка кусок соленого огурца, отшвыривая его к стене. — Да черт с ним, с твоим супом! Опять небось вода с капустой? Я этим варевом сыт не буду, Алина! Я мужик, я работаю, мне мясо нужно!
— Я готовила три часа... — начала было Алина, но муж грубо перебил её.
— Да хоть десять! — рявкнул Сергей, подходя к ней вплотную. Он наступал прямо по разбросанной еде, разнося жир по всей кухне. — Мать принесла нормальные котлеты! Готовые! Тебе даже делать ничего не надо было, только на стол накрыть! А ты что устроила? Гордость взыграла? Королеву из себя строишь?
Он наклонился, поднял с пола уцелевшую, но грязную котлету, повертел её в руках и с сожалением бросил обратно в кучу мусора.
— Килограмм свинины, — процедил он сквозь зубы. — Масло, овощи. Ты хоть представляешь, сколько это сейчас стоит? Ты у нас что, миллионерша, чтобы продуктами разбрасываться?
— Она меня оскорбляла, — Алина смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было страха, только ледяное презрение. — Она вломилась в мой дом и начала хозяйничать.
— Это и мой дом тоже! — заорал Сергей, и жила на его шее вздулась. — И моя мать здесь желанный гость! Она о нас заботится, в отличие от тебя! Ты посмотри на неё! У человека давление, сердце, а ты её до трясучки довела!
Галина Ивановна, почувствовав поддержку, тут же схватилась за левую сторону груди и картинно охнула, привалившись к холодильнику.
— Ой, колет... Ой, Сережа, не надо, не ругайся с ней... Видимо, не ко двору я пришлась... Пойду я, сынок, — запричитала она, но с места не сдвинулась, зорко наблюдая за реакцией сына.
— Никуда ты не пойдешь, мам, — Сергей жестко взял Алину за локоть и дернул на себя. — А ты... Сейчас же берешь тряпку и убираешь всё это. До блеска. Чтобы через пять минут здесь было чисто. И перед матерью извинишься.
Алина выдернула руку. Это движение было резким, как удар током.
— Что? — переспросила она, не веря своим ушам.
— Что слышала, — отрезал Сергей. Он был абсолютно серьезен. В его глазах не было ни капли сочувствия к жене, только раздражение хозяина, у которого взбунтовалась прислуга. — Жри свой суп сама, если он тебе так дорог. А раз нормальную еду испортила — убирай. И молись, чтобы мать тебя простила.
Он отвернулся от неё, подошел к матери и, осторожно взяв её под руку, усадил на единственный чистый стул.
— Сиди, мам. Сейчас она всё уберет, чай поставит. Успокойся.
— Я не буду это убирать, — сказала Алина. Она стояла посреди грязной кухни, окруженная запахом прогорклого масла и предательства. Внутри неё что-то окончательно умерло. Та часть души, которая любила этого человека, которая оправдывала его грубость усталостью, а вмешательство свекрови — заботой. Всё это сгорело, оставив после себя только пепел и ясность.
— Что ты сказала? — Сергей медленно повернулся к ней. Его лицо налилось кровью. — Ты сейчас возьмешь тряпку, встанешь на колени и будешь оттирать каждый сантиметр. Или я за себя не ручаюсь.
— Твоя мать устроила свинарник — пусть она и убирает, — отчеканила Алина. — А ты, если тебе так нравится жрать с пола, можешь к ней присоединиться. Приятного аппетита.
В кухне повисла тишина. Тяжелая, липкая, пахнущая уксусом и бедой. Сергей смотрел на жену так, будто впервые её видел. Это был взгляд не на любимую женщину, а на врага, которого нужно уничтожить.
Сергей не ударил её. Он просто сплюнул на пол, прямо в центр разлитой майонезной лужи, в сантиметре от кроссовка Алины. Это было хуже пощечины. Это был жест окончательного, бесповоротного презрения, которым обычно награждают уличную грязь.
— Тряпка, говоришь? — тихо проговорил он, и его лицо исказилось такой гримасой, будто он смотрел на разложившийся труп. — Ты сама здесь лишняя, Алина. Ты в этой кухне — инородное тело. Холодная, пустая, вечно недовольная. Мать права была. Надо было мне сразу слушать, а не вестись на твою «интеллигентность».
— Вот и слушай, — Алина стояла ровно, хотя колени предательски дрожали. Но не от страха, а от переизбытка адреналина. Внутри неё включился холодный, хирургический свет, высветивший всё уродство ситуации. — Посмотри на неё, Сережа. И на себя посмотри. Вы же одинаковые. Вы оба состоите из этого жира, из дешевых претензий и желания набить брюхо любой ценой.
— Заткнись! — рявкнул Сергей, делая шаг к ней. Его ботинок с влажным чавканьем проехался по раздавленному огурцу. — Ты мизинца её не стоишь! Она жизнь положила, чтобы меня вырастить!
— Чтобы вырастить такого же хама, как она сама? — Алина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Поздравляю, у неё получилось. Ты стоишь посреди кухни, которую я отмывала каждое утро, в ботинках, топчешь еду, которую притащила твоя мать, и требуешь, чтобы я ползала перед вами на коленях? Ты себя слышишь? Ты превратился в животное, Сережа. В вечно голодное, неблагодарное животное.
Галина Ивановна, почувствовав, что ситуация накалилась до предела и пахнет не только котлетами, но и возможным насилием, которое могло бы испортить её имидж святой мученицы, резко отлипла от холодильника. Она поняла главное: битва выиграна. Невестка уничтожена, сын полностью на её стороне. Осталось только забрать трофей.
— Собирайся, сынок, — скомандовала она, брезгливо переступая через грязные пятна. — Нечего тебе тут делать. Она тебя со свету сживет. Видишь, глаза у неё какие? Стеклянные. Психическая она. Поехали домой. Я тебе картошечки свежей пожарю, с лучком, как ты любишь. А здесь... здесь жизни нет. Здесь мертвечиной пахнет.
Сергей замер, тяжело дыша. Он смотрел на Алину, ожидая, что она бросится его останавливать, начнет оправдываться, плакать. Но Алина молчала. Она смотрела на него так, как смотрят на пятно плесени на стене — с желанием немедленно соскоблить и продезинфицировать.
— Да пошла ты, — бросил он, махнув рукой. — Жри свой пресный суп одна. Сгниешь ты здесь со своей правильностью.
Он развернулся и пошел в коридор, оставляя на ламинате жирные, грязные следы от протекторов. Галина Ивановна засеменила следом, победоносно задрав подбородок. Уходя, она не удержалась и пнула ногой пустой контейнер в сторону Алины.
— Бог тебе судья, девка, — прошипела она. — Останешься одна, никому не нужная, сухая, как вобла. Мужику тепло нужно, мясо, уют, а не стерильная операционная. Тьфу!
Алина не двинулась с места, пока не услышала, как Сергей гремит вещами в прихожей. Он не стал собирать чемодан. Он просто схватил куртку, ключи от машины и барсетку.
— Ключи от квартиры на тумбочке оставь, — громко и отчетливо сказала Алина в спину уходящим. — Чтобы я потом замки не меняла.
В коридоре повисла секундная пауза. Затем звякнул металл об дерево.
— Подавись ты этой квартирой, — донесся голос мужа. — Мы едем к маме. Там меня ценят. Там я человек, а не приложение к твоей диете.
Входная дверь открылась. Сквозняк потянул по полу, шевельнув кусок полиэтилена. Затем дверь захлопнулась. Не было удара, от которого сыплется штукатурка. Был просто глухой, тяжелый звук, отсекающий прошлое. Щелчок язычка замка прозвучал как выстрел в упор.
Алина осталась одна. В квартире стояла тишина, нарушаемая только гудением холодильника. Запах дешевой столовки, пережаренного масла и чужого пота всё ещё висел в воздухе плотным туманом.
Она не заплакала. Ни слезинки. Внутри было пусто и чисто, как в вымытой чашке. Алина медленно подошла к входной двери и повернула «ночной» засов на два оборота. Потом накинула цепочку. Это было лишним, но ей хотелось физически ощутить эту границу.
Вернувшись на кухню, она посмотрела на погром. На майонез, засыхающий коркой, на втоптанные в пол куски мяса, на грязные следы ботинок мужа, которые вели от стола к выходу. Это была дорога, по которой из её жизни ушла грязь.
Алина открыла шкаф под мойкой. Достала ведро, самую жесткую щетку и бутылку с хлоркой. Она налила средство прямо на пол, не жалея, щедро. Едкий химический запах хлора мгновенно перебил вонь котлет.
Она опустилась на колени. Не для того, чтобы просить прощения, как хотел Сергей. А для того, чтобы вычистить свой дом.
Алина терла пол с остервенением, сдирая жир, сдирая память о свекрови, о муже, о его предательстве. Она видела, как пена становится серой, вбирая в себя всю мерзость этого вечера. С каждым движением щетки ей становилось легче дышать. Она вымыла пол. Вымыла стены. Выкинула в мусорный мешок все остатки их «пира», включая уцелевшие контейнеры свекрови. Завязала мешок на тугой узел.
Когда она закончила, кухня сияла. Пахло только хлоркой и морозной свежестью из открытого настежь окна. Алина вымыла руки, долго намыливая их хозяйственным мылом, смывая ощущение липкого жира.
Она подошла к плите, где всё ещё стояла пустая кастрюля из-под супа. Спокойно взяла её, сполоснула и поставила в сушилку. Затем достала из холодильника бутылку холодной минеральной воды, налила в стакан и сделала большой глоток. Вода была чистой, прозрачной и безвкусной. И это было самым вкусным, что она пробовала за последние пять лет.
Алина посмотрела на пустой стул, где ещё полчаса назад сидел Сергей, и впервые за вечер улыбнулась. Улыбка вышла холодной, но искренней.
— Приятного аппетита, мама, — сказала она в пустоту. — Доедайте. Теперь он весь ваш. Без остатка…