– Лена, открой.
Я поставила кастрюлю. Посмотрела в глазок. Золовка Вика. Вторник, половина восьмого вечера. По расписанию.
Четыре года назад, через месяц после свадьбы, Вика объявила: она будет приезжать по вторникам и четвергам. «Проведать братика». Я тогда промолчала.
– Что-то случилось?
Вика прошла в квартиру, скинула сумку на диван.
– Мне нужно срочно отлучиться. Присмотришь за детьми?
Я вытерла руки о полотенце.
– Вик, я ужин готовлю. Дима через час с работы.
– Ну и что? – Она уже доставала телефон. – Я позвоню маме, она приведёт Максима и Настю. Ты же дома.
Я варила борщ. Три часа. Свёклу запекала отдельно, морковь с луком томила на медленном огне. Рецепт бабушкин. Дима любит.
– Вика, я не могу. Серьёзно.
Она посмотрела на меня. Глаза холодные.
– Не можешь или не хочешь?
– Я не предупреждена. У меня свои планы.
– Какие планы? – Вика кивнула на кастрюлю. – Суп варить? Лен, ты домохозяйка. У тебя вся жизнь – планы.
Пальцы сжались на ручке половника. Я работала удалённо. Восемь часов в день. Дизайнер. Вика об этом знала.
– Я работаю, – тихо сказала я.
– Ну да. – Вика усмехнулась. – В интернете. Это не работа. Вот я в офисе сижу. А ты дома. Поэтому и должна помогать семье.
Семье. Шесть часов в неделю я помогала «семье». Сидела с племянниками Вики, пока она ходила по салонам. Возила её детей на кружки – крюк сорок минут в одну сторону. Готовила обеды, когда Вика приезжала с подругами: «Лен, ты же всё равно готовишь, сделай побольше».
Я молчала. Считала про себя. Двадцать четыре часа в месяц. Двести восемьдесят восемь часов за год. Тысяча сто пятьдесят две часа за четыре года. Сорок восемь полных суток моей жизни.
– Я сегодня не могу, – повторила я.
Вика вздохнула. Взяла сумку.
– Знаешь, Лен, я думала, ты другая. А ты эгоистка. Семью не ценишь.
Дверь хлопнула. Я стояла на кухне. Борщ кипел. Руки дрожали.
Но я не побежала звонить и извиняться. Не написала: «Прости, я подумала». Просто выключила плиту. Села за стол. Выпила воды.
Вечером Дима пришёл с работы. Сел за стол. Попробовал борщ.
– Вкусно. Как всегда.
Я кивнула. Он посмотрел на телефон.
– Вика написала. Говорит, ты отказалась посидеть с детьми.
– Да. Я была занята.
– Лен... – Дима отложил ложку. – Это же дети. Ей срочно надо было.
– Мне тоже срочно надо было. Работать.
– Но ты же дома.
Я встала. Убрала тарелки. Молчала.
Дима обнял меня за плечи.
– Ладно. В следующий раз поможешь, да?
Я не ответила. Но внутри что-то сжалось.
Через два дня, в четверг, Вика приехала снова. С тортом.
– Прости, – сказала она. – Я зря наговорила. У меня просто голова болела.
Я улыбнулась. Заварила чай. Вика рассказывала про работу, про детей. Весело. Тепло.
Но в следующий вторник она снова позвонила в дверь. С детьми. Без предупреждения.
– Лен, я на часик. Ты же не занята?
– Дим, посмотри.
Я положила на стол блокнот. Суббота, вечер. Вика ушла час назад.
– Что это?
– Наши расходы на Вику. За полгода.
Дима придвинул блокнот. Читал. Лицо менялось.
Январь – шарф, 2500. Февраль – книги для детей, 1800. Март – духи, 3500. Апрель – сертификат в spa, 4000. Май – косметика, 3200. Июнь – браслет, 5000.
Итого: 20000 рублей за полгода.
– Дим, это много, – сказала я. – Сорок тысяч в год. За четыре года – сто шестьдесят тысяч.
Он закрыл блокнот.
– Вика моя сестра. Я хочу делать ей подарки.
– Но каждый месяц? По несколько тысяч?
– Лен, не начинай. – Дима встал. – У неё двое детей. Муж мало зарабатывает. Я помогаю.
– А на мой день рождения в прошлом году Вика подарила мне открытку за двести рублей, – тихо сказала я. – С ошибкой в имени.
Дима растерялся.
– Ну... она забыла, наверное.
– Четыре года подряд забывает?
Он молчал. Я встала. Взяла блокнот.
– Мы откладываем на квартиру. Могли бы иметь уже шестьсот пятьдесят тысяч. Имеем пятьсот. Где разница? – Я ткнула пальцем в блокнот. – Вот где.
– Это мои деньги, Лен. Я зарабатываю. Я решаю.
Мои деньги. Я работала. Тридцать пять тысяч в месяц. Все уходили в общий бюджет. На еду, квартплату, быт. Дима зарабатывал шестьдесят. Тоже в общий бюджет. Но его зарплата – это «его деньги». А моя – общие.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда я тоже начну тратить «свои деньги». Как хочу.
– Что?
– Тридцать пять тысяч в месяц. Это мои деньги. Я зарабатываю. Я решаю.
Дима нахмурился.
– Лен, не детсадись. Мы семья. У нас общий бюджет.
– У тебя и Вики тоже семья. Но там не общий бюджет. Там ты ей даришь, а она тебе – открытки.
Я ушла в спальню. Легла. Дима остался на кухне.
Через неделю Вика приехала с новой просьбой.
– Ленчик, у Максима скоро день рождения. Ему девять лет. Хочет велосипед.
Я кивнула. Наливала кофе.
– Поздравь от нас.
– Так мы и поздравим. – Вика улыбнулась. – Дима уже согласился. Скинетесь с нами. Велосипед двадцать тысяч. Вы половину, мы половину.
Кофе пролился на стол. Я взяла тряпку.
– Десять тысяч?
– Ну да. Вы же семья. Максим Диму дядей называет.
Я вытерла стол. Посмотрела на Вику.
– Нет.
– Что?
– Мы не будем дарить велосипед. Поздравим по-другому.
Вика поставила чашку. Медленно.
– То есть как не будете? Дима обещал.
– Дима обещал, не спросив меня. А деньги общие. Я не согласна.
– Лена. – Вика наклонилась. – Это ребёнок. У него день рождения раз в году. Неужели жалко?
– Не жалко. Но мы откладываем на квартиру. И я не хочу тратить десять тысяч на велосипед.
Вика встала. Взяла сумку.
– Понятно. Значит, квартира важнее племянника.
– Наша квартира важнее велосипеда, – сказала я. – Да.
Вика ушла. Хлопнула дверью. Я сидела на кухне. Руки дрожали. Но я не побежала извиняться.
Вечером Дима вернулся с работы. Молчаливый. Сел за стол.
– Вика звонила, – сказал он. – Ты отказалась дарить Максиму велосипед.
– Да.
– Почему?
– Потому что десять тысяч – это много. И мы не можем каждый месяц тратить на Вику то, что откладываем на квартиру.
– Это не каждый месяц. Это день рождения ребёнка.
– Дим, мы потратили на Вику сто шестьдесят тысяч за четыре года. Она на меня – восемьсот рублей. Четыре открытки по двести. Ты видишь разницу?
Дима молчал. Потом встал.
– Я куплю велосипед сам. Из своих денег.
– Нет общих денег? – спросила я. – Только когда мне тратить нельзя?
Он не ответил. Ушёл в комнату.
Я осталась на кухне. Одна. Но впервые за четыре года я не чувствовала себя виноватой.
Максиму подарили велосипед. Дима купил за двадцать тысяч. Один. Вика прислала фото: мальчик катается, улыбается.
«Спасибо вам! Максим счастлив!»
Я не ответила.
– Лена, помоги накрыть на стол.
Свекровь улыбалась. Семейный ужин. Воскресенье. Десять человек: мы с Димой, Вика с мужем и детьми, свекровь, дядя с тётей.
– Сейчас, Галина Петровна.
Я расставляла тарелки. Вика сидела в гостиной с тётей. Смеялись, пили вино. Я в фартуке на кухне.
– Лен, а где селёдка под шубой? – крикнула Вика. – Я её люблю.
– Не успела сделать, – ответила я.
– Как не успела? – Вика встала, прошла на кухню. – Ты же весь день дома.
Я выложила оливье на блюдо. Молчала.
– Лена работала, – тихо сказала свекровь. – Устала, наверное.
– Работала. – Вика усмехнулась. – По компьютеру постучала пару часов и устала. Лен, ты бы в офисе попробовала. Вот где усталость.
Я положила ложку. Сняла фартук.
– Извини, Вик. В следующий раз сделаю.
Села за стол. Все собрались. Ели, разговаривали. Тётя спросила:
– А Дима как? Карьера растёт?
– Да, – кивнул Дима. – Повышение обещают.
– Молодец! – Она посмотрела на меня. – А ты, Леночка, работаешь?
– Да. Дизайнер.
– Фрилансер, – уточнила Вика. – Дома сидит. По интернету.
Тётя кивнула. Неловко улыбнулась.
– Ну, это тоже хорошо. Удобно.
Удобно. Значит, несерьёзно. Значит, не работа.
Я доела салат. Встала убрать посуду. Вика встала следом.
– Я помогу.
Мы на кухне. Вдвоём. Вика складывала тарелки в раковину.
– Знаешь, Лен, – сказала она тихо. – Я хотела с тобой поговорить.
Я мыла посуду. Молчала.
– Дима устаёт. Работает много. А ты дома. Может, тебе больше помогать ему? Готовить, убирать. Ну, как жена должна.
Вода лилась. Тарелки звенели.
– Я готовлю и убираю, – сказала я.
– Ну, я не про это. – Вика вытерла руки. – Про поддержку. Моральную. Дима говорит, ты иногда на него срываешься.
Я выключила воду. Посмотрела на Вику.
– Дима так сказал?
– Не буквально. Но я вижу. Он напряжённый. Устаёт от работы и от дома тоже.
– Вика, это не твоё дело.
Она подняла брови.
– Как не моё? Это мой брат. Я за него переживаю. – Пауза. – А ты просто жена.
Просто жена. Слова упали, как камни.
– Что ты сказала?
– Лен, без обид. – Вика пожала плечами. – Но я его сестра. С рождения. А ты четыре года всего. Понимаешь разницу?
Я понимала. Я не семья. Я временная.
– Выйди с кухни, – тихо сказала я.
– Ой, Лен, ты чего? – Вика засмеялась. – Я же по-доброму.
– Выйди.
Вика вздохнула. Ушла в гостиную. Я стояла у раковины. Пальцы белые от напряжения. Тряпка мокрая в руках.
Через минуту вернулась к столу. Села. Дима обнял меня за плечи.
– Всё нормально?
– Да, – соврала я.
Ужин закончился. Гости разъехались. Мы с Димой сели в машину. Молчали всю дорогу.
Дома я сняла туфли. Прошла в спальню. Дима сел рядом.
– Что произошло?
Я молчала. Потом сказала:
– Твоя сестра назвала меня «просто женой».
Он нахмурился.
– Когда?
– На кухне. Сказала, что она твоя сестра с рождения. А я просто жена. Четыре года всего.
Дима вздохнул.
– Лен, Вика так не думает. Она просто неудачно выразилась.
– Неудачно?
– Ну да. Она не хотела обидеть.
– Но обидела.
Дима встал. Прошёлся по комнате.
– Что ты хочешь? Чтобы я поругался с сестрой?
– Хочу, чтобы ты меня защитил.
– От чего защитить? Вика ничего такого не сделала.
Ничего такого. Унизила. Обесценила четыре года брака. Но это – ничего такого.
– Хорошо, – сказала я.
Дима ушёл в гостиную. Я легла в постель. Одна.
Но на следующий день не извинилась. Не позвонила Вике первой. Просто молчала.
Впервые за четыре года я не стала сглаживать конфликт.
– Галина Петровна, с юбилеем!
Свекрови шестьдесят. Ресторан. Тридцать гостей. Длинный стол. Музыка. Цветы.
Я подарила шаль из кашемира. Пять тысяч рублей. Выбирала три дня.
Вика подарила золотую цепочку. Десять тысяч. Свекровь прижала её к груди, заплакала.
– Викуля, ты моя золотая!
Я сидела, пила сок. Дима держал меня за руку под столом.
Неделю я готовилась к юбилею. Заказывала ресторан, согласовывала меню, обзванивала родственников. Вика приехала за час до начала. В красивом платье. Свежая. Отдохнувшая.
– Лен, ты чего такая бледная? – спросила она у входа. – Не выспалась?
– Немного, – ответила я.
Я спала четыре часа. Доделывала срочный заказ. Клиент торопил.
– Надо было раньше лечь, – посоветовала Вика. – Не сидеть по ночам в интернете.
Я промолчала. Прошла в зал.
Гости ели, пили, поздравляли. Свекровь сияла. В какой-то момент она встала. Произнести речь.
– Спасибо вам, дорогие! – Она прижала руки к груди. – Спасибо моим детям. Димочке и Викуле. Вы моя опора и радость.
Дима улыбнулся. Вика кивнула.
– Спасибо Викиному мужу Андрею. Спасибо внукам – Максиму и Насте. Спасибо всем родным и друзьям, кто пришёл.
Она села. Гости зааплодировали.
Меня свекровь не назвала. Я сидела за столом. Среди тридцати человек. Но в её благодарностях меня не было.
– Мам, – тихо сказал Дима. – А Лена?
Свекровь вздрогнула. Растерялась.
– А, ну да. Спасибо, Леночка, тоже.
«Тоже». Как дополнение. Как мебель.
Я взяла салфетку. Вытерла губы. Руки дрожали.
– Извините, – сказала я. – Отойду на минуту.
Встала. Вышла из зала. Прошла в уборную. Заперлась в кабинке. Дышала. Медленно. Руки сжались в кулаки.
Четыре года. Тысяча сто пятьдесят два часа помощи. Сто шестьдесят тысяч рублей на подарки Вике. Восемь праздников, где меня забывали. Двенадцать раз «ты же дома». Дважды «просто жена».
А теперь – даже не назвали среди благодарностей.
Дверь в уборную открылась. Вошла Вика.
– Лен, ты где? Мама волнуется.
Я вышла из кабинки. Умылась холодной водой.
– Здесь.
– Чего сбежала? – Вика красила губы перед зеркалом. – Все заметили.
– Мне нужно было выйти.
– Из-за того, что мама тебя сразу не упомянула? – Вика закрыла помаду. Посмотрела на меня в зеркало. – Лен, ты же понимаешь. Дима и я – её дети. Конечно, она о нас сказала первыми.
– Она вообще обо мне не сказала. Дима напомнил.
– Ну забыла. С кем не бывает. – Вика повернулась ко мне. – Ты сейчас испортишь маме праздник своими обидами.
Пальцы сжались на краю раковины.
– Я не порчу праздник.
– Порчешь. Сидишь с кислым лицом. Все видят. Мама переживает. – Вика шагнула ближе. – Знаешь, Лен, я скажу прямо. Ты слишком много на себя берёшь. Ты думаешь, что раз замужем за Димой, то автоматически стала центром семьи. Но нет. Это наша семья. Мы с Димой выросли здесь. Тридцать лет. А ты... ты просто жена. Пришла в готовое. Это надо понимать.
Просто жена. Третий раз. Пришла в готовое.
– Вика...
– Не обижайся. – Она улыбнулась. – Я говорю, как есть. Мы тебя приняли. Но это не значит, что теперь всё вокруг тебя.
Что-то внутри щёлкнуло. Тихо. Чётко.
Я выпрямилась. Посмотрела Вике в глаза.
– Вернёмся в зал, – сказала я. – Мне есть что сказать.
Вика пожала плечами.
– Давай. Только не устраивай сцен.
Мы вышли из уборной. Прошли в зал. Я подошла к столу. Все сидели, разговаривали. Свекровь смеялась над шуткой дяди.
Я встала рядом со своим местом. Взяла бокал. Постучала ложкой.
– Простите, – сказала я. – Можно минуту внимания?
Разговоры стихли. Все посмотрели на меня. Дима нахмурился. Вика замерла с бокалом в руке.
– Галина Петровна, – я повернулась к свекрови. – Поздравляю вас с юбилеем. Желаю здоровья и счастья.
Свекровь кивнула. Улыбнулась неуверенно.
– Спасибо, Леночка.
Я сделала паузу. Посмотрела на Вику.
– Я хочу кое-что сказать. – Голос дрожал, но я продолжила. – Четыре года я молчала. Терпела. Помогала. Возила детей, готовила, дарила подарки. Слушала, что я «дома сижу» и «по интернету стучу». Слушала, что я «просто жена». Три раза за месяц. От человека, которому я отдала тысячу сто пятьдесят два часа своей жизни. От человека, на которого потратила сто шестьдесят тысяч рублей. От человека, который даже не знает, как правильно пишется моё имя.
Тишина. Абсолютная.
Вика побледнела.
– Лена, что ты...
– Вика, – я посмотрела ей в глаза. – Ты сказала, что ты сестра Димы. Тридцать лет. А я просто жена. Четыре года. И что я должна знать своё место.
– Я не так сказала, – пробормотала Вика.
– Именно так. Три раза. – Я повернулась к гостям. – Так вот. Это мой муж. А Вика – просто сестра. Она пришла в его жизнь на двадцать шесть лет раньше меня. Но у него теперь своя семья. Я. И если Вика считает, что я должна знать своё место, то пусть знает своё. Ты, Вика, просто сестра. Не жена. Не хозяйка его жизни. Просто сестра. И можешь уйти из нашей жизни, если тебе так неудобно.
Свекровь ахнула. Прижала руку ко рту.
– Лена! Как ты смеешь! На моём юбилее!
– Галина Петровна, простите, – сказала я. – Но я четыре года терпела. Молчала на семейных ужинах, когда меня унижали. Молчала на праздниках, когда меня забывали. Молчала, когда ваша дочь говорила мне, что я никто. А сегодня вы даже не сказали мне спасибо. Пока Дима не напомнил. И я поняла – хватит.
Дима схватил меня за руку.
– Лена, остановись.
Я высвободила руку.
– Нет. Не остановлюсь. – Посмотрела на Вику. – Ты решила, что я временная. Что я не семья. Что ты важнее, потому что ты сестра. Но знаешь что? Сестра – это просто случайность рождения. А жена – это выбор. Дима выбрал меня. И если ты не можешь это принять, то проблема в тебе. Не во мне.
Вика вскочила.
– Ты... ты оскорбляешь меня! При всех! На юбилее мамы!
– Ты оскорбляла меня при всех восемь раз за четыре года, – сказала я спокойно. – Никто ничего не сказал. Потому что ты «семья». А я «просто жена».
Я взяла сумку. Посмотрела на свекровь.
– Простите, что испортила праздник. Но я больше не могу.
Развернулась. Пошла к выходу. Дима окликнул:
– Лена!
Я не обернулась. Вышла из ресторана. На улице холодно. Ноябрь. Ветер. Я стояла у входа. Дрожала. Не от холода.
Впервые за четыре года я сказала правду. При всех. Громко. И не извинилась.
Прошло три недели.
Вика не звонит. Не пишет. Удалила меня из друзей во всех соцсетях. Свекровь обиделась. Дима мечется между нами: ездит к матери один, возвращается хмурый, молчаливый.
– Мама плачет каждый день, – сказал он вчера. – Говорит, ты испортила ей юбилей. Разрушила семью.
Я пила чай. Молчала.
– Вика теперь не приезжает к маме. Они ругаются по телефону. Из-за тебя.
– Из-за меня? – я посмотрела на Диму. – Или из-за того, что четыре года никто не останавливал Вику, когда она меня унижала?
Дима сел напротив.
– Лен, может, извинишься? Ну хотя бы перед мамой. Ей шестьдесят. Она переживает.
– За что мне извиниться?
– Ну... за то, что сказала. При всех. На юбилее.
– Я сказала правду.
– Но можно было по-другому. Потом. Наедине.
Я поставила чашку.
– Дим, четыре года я говорила «по-другому». Молчала. Терпела. Улыбалась. Результат – меня назвали «просто женой» три раза и забыли упомянуть на юбилее. Наедине не работает. Там никто не слушает.
Дима потер лицо руками.
– Вика говорит, ты её оскорбила. Назвала «просто сестрой».
– После того, как она назвала меня «просто женой». Три раза.
– Две неправды не делают правду.
– Но одна правда после четырёх лет лжи делает меня человеком, – сказала я. – А не удобной тряпкой.
Он встал. Ушёл на балкон. Курить. Дима бросил курить два года назад. Но в последние три недели начал снова.
Я мою посуду. Работаю. Сплю спокойно. Никто не звонит по вторникам и четвергам. Никто не просит срочно посидеть с детьми. Никто не говорит: «Ты же дома».
Тихо стало. Свободно.
Но Дима смотрит на меня иначе. Будто не узнаёт. Будто я предала его. Свекровь не зовёт в гости. Вика написала Диме: «Передай своей жене – пока она не извинится, я с ней не разговариваю».
Не разговариваю. Впервые за четыре года мне не нужно притворяться, что мне приятно её общество.
Вчера Дима спросил:
– Ты довольна? Разрушила семью?
Я посмотрела на него.
– Я не разрушала. Я перестала быть невидимой.
Он не ответил. Ушёл к матери. Вернулся поздно. Лёг на диване.
Я лежала в постели. Одна. Считала. Тысяча сто пятьдесят два часа отданного времени. Сто шестьдесят тысяч рублей. Восемь праздников без благодарностей. Три унижения. Один юбилей.
Одна правда.
Перегнула я тогда на юбилее? Или правильно поставила золовку на место?