Дождь стучал по подоконнику монотонно и назойливо, словно пытался выстучать какой-то код, который я наконец должна была расшифровать. Я стояла у окна, глядя на растекающиеся по стеклу капли, и машинально вытирала тарелку. На кухне пахло корицей — я пекла яблочный пирог, любимый десерт Антона.
— Мам, посмотри, что я нарисовала! — восьмилетняя Лиза вбежала на кухню, размахивая листом бумаги.
Я обернулась и улыбнулась. На рисунке была наша семья: я, Лиза и папа, держащиеся за руки под радугой. Только папа на рисунке был в два раза больше нас с Лизой, и радуга изгибалась именно над ним.
— Красиво, солнышко, — сказала я, гладя дочь по волосам. — Папе понравится.
— Кому понравится? — в кухню вошел Антон, сбрасывая на стул мокрую куртку. — О, пирог! Надеюсь, на этот раз он не подгорел, как в прошлый раз.
Он подошел ко мне, поцеловал в щеку, но в его словах, как всегда, была та самая ядовитая примесь.
— Не подгорел, — тихо ответила я, отворачиваясь к раковине.
— Ну посмотрим, — он взял нож, отрезал кусок пирога. Пожал плечами. — Сойдет. Для твоего уровня — просто шедевр.
Я сжала губку в руке так, что из нее брызнула вода. Год. Целый год я училась не реагировать. Сначала это казалось безобидным.
"Шуточки", — говорил Антон, когда я пыталась поговорить.
"Ты что, юмора не понимаешь? — удивленно поднимал он брови. — Я же любя!"
Я верила. Или хотела верить. Потому что в остальном он был хорошим мужем: заботливым, надежным, помогал по дому. Эти шутки были будто маленькие трещинки на идеальной картине, которые я старалась не замечать.
— Пап, посмотри, что я нарисовала! — Лиза протянула ему рисунок.
Антон взял лист, изучающе посмотрел.
— Ну что сказать... Радуга, конечно, кривовата. И маму ты нарисовала какая-то... пухлая. Но для первого класса сойдет. Хотя моя коллега, Марина, ее дочь в художественную школу ходит, вот у нее действительно талант.
Лиза потупила взгляд, ее улыбка исчезла. Я замерла у раковины, глядя на ее опущенную головку. Что-то во мне ёкнуло, перевернулось и встало на место.
— Лиза, рисунок прекрасный, — твердо сказала я. — Иди, пожалуйста, в комнату, разложи школьные принадлежности к завтрашнему дню.
Дочь послушно вышла, шаркая ногами. Я медленно вытерла руки полотенцем и повернулась к мужу.
— Антон, нам нужно поговорить.
— Опять? — он вздохнул, отрезав себе еще кусок пирога. — Что я сказал не так на этот раз?
— Ты обесценил рисунок нашей дочери. Ты постоянно обесцениваешь все, что делаем мы с ней. И меня.
— О, Боже, — он закатил глаза. — Да я же пошутил! Лиза умная девочка, она понимает.
— Она понимает, что папа считает ее рисунок недостаточно хорошим. Что мама готовит недостаточно хорошо. Что мы с ней в принципе недостаточно хороши.
Антон отложил вилку, его лицо стало серьезным.
— Катя, ты все драматизируешь. Я просто стараюсь, чтобы вы стремились к лучшему. Чтобы Лиза не выросла самовлюбленной.
— Ей восемь лет, Антон! Ей нужна поддержка, а не критика. Ей нужно чувствовать, что ее любят просто так, а не за идеальные радуги.
— И я ее люблю! — он повысил голос. — Но любовь — это не только сюсюканье. Это и правда иногда. А правда в том, что мир жесток, и если я буду хвалить ее посредственные рисунки...
— Они не посредственные! — мой голос дрогнул. — Они детские, искренние и прекрасные. И даже если бы они были ужасны, твоя задача — поддерживать, а не ломать.
Он молча смотрел на меня, и в его взгляде я увидела то, чего раньше старалась не замечать: снисходительность. Как будто он смотрел на капризного ребенка.
— Знаешь, Катя, — начал он спокойно, — ты всегда была слишком чувствительной. Помнишь, как ты плакала, когда я пошутил про твою первую попытку испечь торт? Ты тогда сказала, что больше никогда не будешь печь. И что? Сейчас печешь нормально. Благодаря моим советам.
Я закрыла глаза. Тот торт. Мне было двадцать два, мы только поженились. Я провела весь день на кухне, чтобы сделать ему сюрприз. А он посмотрел на неровные коржи и сказал: "Похоже на асфальт после дождя. Надеюсь, хоть на вкус съедобно". Я тогда ревела всю ночь.
— Я не стала печь лучше благодаря твоим шуткам, Антон. Я стала печь лучше, потому что практиковалась. Но каждую секунду на кухне я слышала твой голос: "асфальт после дождя".
— Вот видишь, запомнила! — он улыбнулся, как будто это было достижение. — Значит, моя критика пошла на пользу.
Что-то во мне оборвалось. Тонкая нить, которая целый год удерживала мое терпение, лопнула с тихим, едва слышным звуком.
— Нет, — тихо сказала я. — Не пошла. Ты просто отнял у меня радость. От приготовления еды, от рисования, от написания рассказов. Помнишь, я показывала тебе свой рассказ?
— Тот, про девочку и собаку? — он кивнул. — Ну да, сюжет был банальный, но для любителя...
— Я перестала писать после этого, — перебила я его. — Просто перестала. И знаешь что, Антон? Я больше не хочу, чтобы Лиза перестала рисовать. Я не хочу, чтобы она выросла, думая, что ее ценят только за идеальные результаты.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
— И что ты предлагаешь? Чтобы я врал? Хвалил посредственность?
— Я предлагаю тебе научиться поддерживать. Видеть старания, а не только недостатки. Любить нас, а не оценивать.
— Я вас люблю! — повторил он, и в его голосе впервые прозвучали нотки раздражения. — Но я не буду участвовать в ваших фантазиях о том, что все, что вы делаете, — гениально. Это не любовь, Катя, это попустительство.
Дождь за окном усилился. Я посмотрела на его лицо — знакомое, любимое, но в этот момент будто чужое. Я вспомнила, как год назад, после очередной "шутки" про мою новую прическу, я плакала в ванной и думала: "Ничего, привыкну. Это же мелочи".
Но это не были мелочи. Это были капли, точившие камень. Камень моего достоинства. И теперь эти капли начали падать на хрупкий мир моей дочери.
— Я не прошу гениальности, — сказала я очень спокойно. — Я прошу уважения. И если ты не понимаешь разницы между поддержкой и попустительством, то нам, наверное, нужна помощь.
— Какую еще помощь? — он фыркнул. — К семейному психологу, что ли? Чтобы он мне объяснил, как правильно шутить в своем доме?
— Да, — ответила я. — Именно.
Наступила тишина, нарушаемая только стуком дождя и тиканьем кухонных часов. Антон смотрел на меня с недоверием.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Год, Антон. Я терпела твои "шутки" год. Думала, что это проблема во мне, что я слишком чувствительная. Но сегодня, когда я увидела, как потухли глаза Лизы... — мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Я поняла, что это не шутки. Это обесценивание. И я не позволю тебе делать это с нашей дочерью.
Он встал, подошел к окну, отвернулся ко мне спиной.
— Я не обесцениваю, — сказал он в стекло. — Я воспитываю. Готовлю ее к реальному миру.
— Реальный мир и без того будет ее критиковать, — тихо ответила я. — Дом должен быть местом, где тебя любят и поддерживают. Не штабом по подготовке к жестокости.
Он обернулся. Его лицо было напряженным.
— И что теперь? Ультиматум? Или психолог, или развод?
Сердце упало где-то в желудок. Я не произносила этого слова. Даже не думала о нем. Но теперь, когда он сказал его вслух, я поняла: да. Именно так.
— Я не хочу развода, — честно сказала я. — Я хочу, чтобы ты изменился. Научился быть другим. Но если ты считаешь, что с тобой все в порядке, и меняться не собираешься... Тогда да. Тогда развод.
Он молчал. Минуту. Две. На кухне пахло корицей и яблоками, пахло домом, который я так любила и который теперь дал трещину.
— Хорошо, — наконец сказал он. Но ты тоже должна понять, что я не злой. Я просто...
— Я знаю, что ты не злой, — перебила я. — Ты мой муж, отец моей дочери. Но иногда любви недостаточно. Нужно еще уважение.
Он кивнул, подошел к столу, снова посмотрел на рисунок Лизы.
— Радуга действительно кривая, — сказал он. Но потом добавил, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала неуверенность: — Но цвета... цвета она хорошо подобрала. Яркие.
Это был маленький шаг. Очень маленький. Но это был шаг не в сторону насмешки, а в сторону попытки.
— Скажи ей это, — мягко попросила я. — Она еще не спит.
Он посмотрел на меня, потом на рисунок, взял его и вышел из кухни. Я осталась одна, прислушиваясь к доносящимся из комнаты Лизы голосам.
— Лиза... Малыш, прости, что я... — голос Антона прервался. — Рисунок хороший. Особенно цвета. Яркие.
— Правда? — тихий голосок дочери.
— Правда. Завтра... завтра купим тебе новые краски, если хочешь.
Я прислонилась к столешнице и выдохнула. Дождь за окном стихал. Битва была не выиграна, но первое сражение — да. Я поняла, что мое терпение не было слабостью. Оно было инстинктом сохранения семьи. Но сегодня этот инстинкт подсказал мне, что пора перестать терпеть.
Потому что некоторые шутки перестают быть смешными, когда ты слышишь их из уст отца, обращенные к ребенку. И молчать больше нельзя. Ни минуты.