– Николай Сергеевич, тут на вас жалоба.
Диспетчер Света смотрела в монитор и не поднимала глаз. Я стоял у стойки, держал в руках путевой лист и не понимал, что происходит.
– Какая жалоба? От кого?
– От Жанны Викторовны Кравцовой. Пишет, что вы отказались везти её мать в больницу. И что хамили. Требует «принять меры».
Челюсть сжалась сама. Девять месяцев я возил Тамару Павловну в областную на диализ бесплатно, потому что «дочка потом рассчитается». Четырнадцать километров туда, четырнадцать обратно. Тридцать пять минут в одну сторону, если без пробок. А с пробками все пятьдесят. И вот теперь жалоба.
Я положил путевой лист на стойку. Сел на стул для водителей. Закрыл глаза на секунду, потому что перед глазами поплыли чёрные точки.
– Коля, ты в порядке? – тихо спросила Света.
Не в порядке. Совсем не в порядке.
Началось всё в апреле, в первую неделю после пасхи. Тамара Павловна села ко мне на остановке у поликлиники. Маленькая, сухонькая, в старом бежевом пальто, с палочкой в руке. Ноги у неё отекали от диабета, и она еле переставляла их по ступенькам.
– Сынок, до областной довезёшь? У меня процедура в одиннадцать, а маршрутка ушла прямо перед носом.
Я помог ей сесть на заднее сиденье, подождал, пока она устроит палочку и сумку. Поехали.
По дороге она рассказывала, как будто нуждалась в том, чтобы кто-то послушал. Про диабет, который нашли три года назад. Про почки, которые стали отказывать. Про диализ три раза в неделю, а то «помру», говорят.
– Дочка у меня есть. Жанна, – сказала она, глядя в окно. – Хорошая девочка. Только занятая очень. Работает, семья, дети. Не может каждый раз меня возить. А такси дорого. Пенсия-то у меня четырнадцать тысяч, а лекарства восемь съедают.
Когда приехали, денег она дала ровно по счётчику. Триста сорок рублей. Ещё и извинялась, что мелочью.
– Спасибо вам, сынок. Дай бог здоровья.
Через неделю я снова увидел её на той же остановке. Она стояла, опираясь на палочку, и смотрела вслед уехавшей маршрутке.
– Тамара Павловна?
Она обернулась, и лицо у неё просветлело.
– Николай! Вот ведь судьба. Снова вы.
Повёз. И через три дня снова. И ещё через три.
На четвёртый раз она призналась тихо, опустив глаза, как будто стыдилась:
– Дочка обещала оплатить такси. Говорит, вот получу зарплату, и оплачу тебе за месяц вперёд. А сама то забудет, то «потом-потом». А мне три раза в неделю ездить надо. Без диализа я неделю не протяну.
Я посмотрел на её руки. Тонкие, в синих венах, с коричневыми пятнами. На палочку, которую она сжимала побелевшими пальцами. На лицо, усталое, виноватое, с глазами, которые уже устали просить.
И сказал:
– Ладно, Тамара Павловна. Давайте так: я вас буду возить, а дочка потом отдаст. Договоримся.
Она заплакала. Не громко, беззвучно. Только слёзы потекли по щекам, и она вытирала их рукавом пальто, будто не хотела, чтобы я видел.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо вам. Не знаю, как благодарить.
Я отвернулся к дороге, потому что горло перехватило. Неожиданно, как будто кто-то сжал его рукой.
Думал тогда: ну, месяц-два, дочка и правда рассчитается. Человеку помочь не убудет. Людмила, жена моя, сначала кивала: «Правильно, Коль, надо помогать». Потом стала хмуриться. Потом молчать с таким лицом, что лучше бы уж кричала.
К июню я уже возил Тамару Павловну три раза в неделю как по расписанию. Понедельник, среда, пятница. Дочка её, Жанна, ни разу не появилась. Но звонила регулярно, каждые две-три недели.
Первый звонок был в начале мая.
– Алло, это вы маму возите? Таксист Николай?
– Да, это я.
– Спасибо вам большое! Вы просто ангел! Я вам обязательно переведу, только сейчас с деньгами туго, вы же знаете, какая ситуация в стране. Через неделю получу аванс и сразу!
Голос у неё был приятный, искренний. Я поверил.
Неделя прошла. Две. Три. Денег не было.
Второй звонок в середине июня.
– Николай, здравствуйте! Как мама?
– Хорошо. Возим потихоньку.
– Ой, как я рада! Знаете, а я думала, мама сама с вами рассчитывается! Она же пенсию получает! Наверное, откладывает вам понемногу?
Тамара Павловна получала четырнадцать тысяч. Из них восемь уходило на лекарства, две на коммуналку, остальное на еду. Откуда ей платить за такси три раза в неделю по триста-четыреста рублей?
– Нет, – сказал я. – Она не платит. Вы обещали.
Пауза. Долгая. Потом лёгкий смешок:
– Ой, ну да, обещала. Закрутилась совсем. Вот буквально на следующей неделе переведу, хорошо?
Следующая неделя. Ещё одна. Ещё.
Третий звонок в конце июля.
– Николай, слушайте, а вы не могли бы ещё и продукты маме завозить? Я далеко живу, на другом конце города, а вы всё равно мимо проезжаете. Ну, там, молоко, хлеб, может творог какой. Много не надо. Раз в неделю.
Я не проезжал мимо. Я делал крюк. От своего дома до её дома четырнадцать километров, потом столько же до больницы, потом обратно к ней, потом домой. Почти шестьдесят километров вместо двадцати, которые были бы на обычном заказе.
– Жанна, – сказал я, стараясь говорить спокойно, – за девять поездок уже набежало больше четырёх тысяч. Может, хотя бы часть вернёте?
Ещё одна пауза. Короче, чем раньше.
– Ой, ну вы же понимаете, какая сейчас ситуация! Кризис везде. У меня ипотека, двое детей, муж без работы сидит уже полгода. Вот устроюсь на нормальную работу и всё отдам. Вы же хороший человек, Николай. Я вижу.
Хороший человек. Эти два слова я слышал от неё одиннадцать раз за девять месяцев. Каждый раз вместо денег. Каждый раз с одной и той же интонацией: тёплой, благодарной, располагающей. И каждый раз после них шло «но».
Людмила терпела до середины августа. Я видел, как она хмурится, когда я уезжаю утром в выходной «к бабушке». Видел, как она молчит, когда я прихожу поздно, потому что «пробки были, задержался». Она не устраивала скандалов. Но молчание её становилось всё тяжелее.
В один из вечеров она села напротив меня за кухонным столом, сложила руки перед собой и сказала:
– Коль, ты посчитай. Сколько ты уже на эту бабушку потратил?
Я не хотел считать. Но она ждала, молча, не отводя глаз.
Достал блокнот, в который записывал поездки. Сорок семь записей. Даты, километраж, время. Бензин, амортизация, износ машины. Если по минималке считать, по пятьсот рублей за поездку, уже набежало больше двадцати тысяч. А ведь я мог в это время работать. Мог брать другие заказы. Мог зарабатывать для семьи.
– Двадцать три тысячи, – сказал я. – Если упущенную выгоду считать.
Людмила кивнула. Спина напряглась, я знал, что сейчас будет разговор, которого боялся.
– Коля. У нас Машке в сентябре в институт. Форма нужна, учебники, проездной на полгода вперёд. Серёжке на секцию платить, три тысячи в месяц. А ты двадцать три тысячи незнакомой бабушке подарил.
– Она не незнакомая, – начал я, но жена подняла руку.
– Не перебивай. Я не говорю, что ты плохой. Я говорю, что ты не благотворительный фонд. И не церковь. У нас тоже семья есть. Тоже с проблемами. Тоже с расходами. Машка мечтает о новом телефоне, у неё старый уже глючит так, что невозможно. Серёжке кроссовки нужны, у него нога выросла за лето. А ты это всё чужой бабушке, у которой есть родная дочь.
Она замолчала. Я тоже молчал. За окном проехала машина, фары мелькнули по потолку.
– Я с дочкой поговорю, – сказал я наконец. – Последний раз попробую. Если не отдаст, всё. Хватит.
Людмила кивнула. Встала. Ушла в комнату.
А я сидел и смотрел на блокнот.
Позвонил Жанне на следующий день, в обеденный перерыв. Сидел в машине на парковке у торгового центра, ждал заказ.
– Жанна, нужно поговорить. Я вашу маму уже девять месяцев вожу. Бесплатно. За это время набежало двадцать три тысячи, это если по минималке считать. Мне нужны деньги. Хотя бы часть.
– Ой, а что, уже девять месяцев? – она засмеялась, и смех был лёгкий, беззаботный, будто мы говорили о погоде. – Как время летит! Знаете, Николай, давайте так. Вы ведь к маме привязались уже, да? Она про вас только хорошее говорит. Каждый раз звонит мне: ой, какой Коленька хороший, ой, какой внимательный. Вы для неё как сын родной.
Как сын родной. Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки.
– Жанна. Я не сын. Я таксист. У меня семья, двое детей, жена. Мне нужны деньги.
– Ну вы же понимаете, что я не специально задерживаю! Просто обстоятельства. Вот сейчас квартиру продаю, однушку бабушкину, мне по наследству досталась. Как продам, так сразу всё отдам. С процентами даже! Честное слово!
Квартиру она «продавала» с мая. Четыре месяца. Покупателей, судя по всему, не было. И, подозреваю, продавать она ничего не собиралась, это был просто очередной способ отодвинуть разговор о деньгах.
– Жанна, – сказал я, и голос охрип от напряжения, – если через неделю не будет хотя бы десяти тысяч, я больше вашу маму возить не смогу. Простите.
Повисла пауза. Долгая, тяжёлая, как грозовая туча перед ливнем. Потом она заговорила, и голос у неё стал совсем другой. Холодный, жёсткий, с металлическими нотками.
– Знаете что, Николай? А я думала, вы порядочный человек. А вы, оказывается, с больной старушки деньги вымогаете. Маме семьдесят один год! Она инвалид второй группы! А вы ей угрожаете!
– Я не угрожаю, – начал я, но она уже не слушала.
– Всё, разговор окончен. Возите маму дальше и без всяких ваших ультиматумов. А то я знаю, куда жаловаться. У меня юрист знакомый есть. Он такие дела щёлкает как семечки.
И бросила трубку. Гудки короткие, злые, как плевки.
Я сидел в машине и смотрел на экран телефона. Руки не дрожали. Нет. Они лежали на руле, холодные и неподвижные, как чужие.
Через три дня пришла жалоба.
Жанна написала в таксопарк официальное обращение. Что я «систематически грублю её пожилой матери». Что «требую деньги сверх установленного тарифа». Что «угрожаю отказом в обслуживании социально незащищённой гражданке».
Диспетчер Света смотрела на меня с сочувствием, поджав губы.
– Коль, я-то знаю, что ты не такой. Двадцать лет тебя знаю, ты мухи не обидишь. Но жалоба есть жалоба. Начальство спрашивает, что за история.
Я объяснил. Всё с самого начала. Показал записи в блокноте: даты, маршруты, время, километраж. Сорок семь поездок без оплаты. Двадцать три тысячи рублей из своего кармана.
Света покачала головой.
– Ну и дура эта Жанна. Ты ей помогаешь девять месяцев, а она тебя же и топит. Совести у людей нет.
Начальник Палыч вызвал меня к себе. Сидел за столом, крутил в руках ручку, хмурился.
– Коля, ты мне скажи честно. Ты ей правда хамил?
– Нет.
– Деньги требовал?
– Я попросил вернуть долг. За девять месяцев бесплатных поездок.
Палыч вздохнул. Отложил ручку.
– Жалобу я отклоню. Нет состава. Но ты пойми, если она дальше писать будет, мне придётся как-то реагировать. Наверху не любят, когда много жалоб на одного водителя.
Я кивнул. Встал. Вышел.
Вечером сидел на кухне, смотрел в чашку с остывшим чаем. Людмила подошла сзади, положила руки мне на плечи.
– Ну что? Будешь дальше возить?
Я долго молчал. Смотрел на своё отражение в тёмном окне. Уставшее лицо, мешки под глазами, морщины, которых год назад ещё не было.
– Нет.
Тамара Павловна позвонила на следующее утро, в семь часов. Я только проснулся, ещё не успел встать с кровати.
– Николай, сынок, прости, что рано. Не разбудила?
– Нет, Тамара Павловна. Что случилось?
– Ты не сердись на Жанну, – голос у неё был тихий, виноватый. – Она не со зла. Характер у неё такой, вспыльчивая, резкая. Но она хорошая. Просто... ну, ты понимаешь. Жизнь тяжёлая. Муж без работы, дети болеют, ипотека. Она срывается иногда.
Я сел на край кровати. Потёр лицо ладонями.
– Тамара Павловна. Простите. Но я больше не смогу вас возить.
Тишина в трубке. Долгая, как зимняя ночь.
– Как... не сможете?
– Не из-за вас. Вы ни в чём не виноваты. Из-за Жанны. Она на меня жалобу написала.
– Жалобу? Какую жалобу?
Я рассказал. Про «грубость», про «вымогательство», про «угрозы». Про юриста, которым она грозилась.
– Господи, – прошептала она. – Господи, Коля. Прости её. Она не понимает, что делает. Она всегда такая была, сначала сделает, потом думает.
– Может, и не понимает. Но я понимаю. Девять месяцев, Тамара Павловна. Двадцать три тысячи рублей из моего кармана. И в благодарность жалоба.
Она плакала. Я слышал это по дыханию, прерывистому, сдавленному. Плакала тихо, как плачут люди, которые привыкли прятать слёзы от других.
– Я поговорю с ней, – сказала она наконец. – Заставлю её извиниться. И деньги найду, как-нибудь. Продам что-нибудь. У меня серёжки есть, мамины ещё, золотые...
– Не надо, – сказал я. – Не надо вам ничего продавать. Просто... вызывайте другое такси. Или пусть дочка сама возит. Она же машину водит?
– Водит. Но говорит, далеко ей, бензин дорогой, время...
Я закрыл глаза. Бензин ей дорогой. А мне, значит, бесплатно можно.
– Простите, Тамара Павловна. Но я не могу больше. Правда не могу.
И повесил трубку.
Плечи опустились. Сидел на краю кровати и смотрел в пол. Людмила стояла в дверях, молча, не подходя, просто была рядом.
– Ты правильно сделал, – сказала она негромко.
Я не ответил. Не был уверен.
Прошло три недели.
Тамара Павловна звонила ещё дважды. Первый раз через четыре дня после нашего разговора. Извинялась за дочь, просила дать ещё один шанс. Говорила, что Жанна «всё поняла» и «готова извиниться лично».
Я сказал: пусть перезвонит, когда будут деньги. Хотя бы половина.
Второй раз через две недели. Сообщила, что Жанна «готова поговорить». Что «она очень переживает» и «не хотела так».
Я не перезвонил.
А потом Жанна написала ещё одну жалобу, теперь уже в управление транспорта. Что я «бросил беспомощную пожилую женщину». Что «отказываюсь выполнять свои профессиональные обязанности». Что «подверг опасности здоровье и жизнь инвалида».
Жалобу отклонили. Проверили и выяснили, что я не отказывался от заказа. Я просто перестал работать бесплатно. А это, как выяснилось, не преступление.
Теперь Жанна грозится судом. Пишет в мессенджеры с разных номеров, потому что я заблокировал первый. Говорит, что подаст на «моральный ущерб». Что «опозорит на весь город». Что «такие как я» не должны работать с людьми.
А я думаю: где я ошибся?
Может, не надо было соглашаться в первый раз? Может, надо было сразу сказать: нет, простите, бесплатно не вожу?
Или, наоборот, надо было терпеть дальше ради Тамары Павловны, которая ни в чём не виновата? Которая благодарила меня каждый раз, каждую поездку?
Жена говорит: правильно сделал. Нельзя позволять на себе ездить. Буквально.
Мать моя говорит: жестоко. Бабушка-то причём? Она же не виновата, что дочка такая.
Сосед Серёга, с которым иногда пиво пьём во дворе, говорит: давно надо было послать. Ещё в мае. Добрые люди самые удобные жертвы.
А я не знаю. До сих пор не знаю, правильно ли поступил.
Иногда еду мимо той остановки, где подбирал Тамару Павловну в первый раз. И каждый раз смотрю, не стоит ли там маленькая фигурка в бежевом пальто, с палочкой.
Не стоит.
Может, дочка всё-таки возит. Может, другое такси нашла. Может...
Не знаю. И узнавать не хочу.
Все описанные события основаны на реальных историях, рассказанных читателями. Если вы хотите поделиться своей историей – пишите в комментариях💖.