Её называли развратной, доносчицей, роковой женщиной. Ив Сен-Лоран ставил её в один ряд с Марлен Дитрих. Маяковский посвятил ей последние слова. Кто она – манипуляторша или женщина, опередившая своё время?
Галина Катанян, впервые увидев Лилю Брик, оторопела: «Боже мой – да она ведь некрасива! Большая голова, сутулится...» А потом Лиля улыбнулась. Всё лицо вспыхнуло, озарилось – огромные ореховые глаза, чудесной формы рот, миндальные зубы. Бело-розовая, ухоженная, с маленькими изящными руками. «В ней была прелесть, притягивающая с первого взгляда. Она хотела нравиться всем – молодым, старым, мужчинам, женщинам, детям. И нравилась!»
Анна Ахматова видела другое: «Волосы крашеные и на истасканном лице – наглые глаза».
Две женщины. Два взгляда на одну и ту же Лилю. И обе правы.
За сто с лишним лет споры не утихли. Роковая красавица или расчётливая хищница? Муза русского авангарда или «тифозная вошь советской поэзии», как назвал её кто-то из современников? Характеристики, выданные разными людьми в разные годы, противоречат друг другу настолько, что кажется речь о разных женщинах.
Женщина была одна. И она доказала нечто, во что и сегодня многие отказываются верить: чтобы сводить с ума, необязательно быть красивой. Нужно быть другой. Нужно быть Лилей Брик.
Девочка, названная в честь возлюбленной Гёте
Её отец, московский присяжный поверенный Юрий Каган, был влюблён в немецкую литературу. Настолько, что старшую дочь назвал в честь возлюбленной Гёте – Лили Шёнеман. Имя оказалось пророческим: женщина, которая его носила, тоже станет героиней чужой любовной лирики. Только масштаб будет покрупнее.
Лиля росла в семье, где ценили образование и искусство. После гимназии поступила на математический факультет Высших женских курсов и быстро заскучала. Цифры оказались слишком предсказуемы для девушки, которая тянулась ко всему, что сверкает и не поддаётся формулам. Она перешла в Московский архитектурный институт, изучала живопись и скульптуру. Темперамент обнаружился рано: Лиля влюбляла в себя всех, от учителя рисования до богатых студентов. Бедные не интересовали. «Простые» – тоже. Чтобы заслужить внимание Лили Каган, нужно было быть как минимум незаурядным.
Незаурядным был Осип Брик. Юрист, блестящий интеллектуал, будущий теоретик русского футуризма. Лиля вышла за него – и это оказался самый парадоксальный брак XX века. Они не совпали как любовники. Физической близости не было. Зато было абсолютное интеллектуальное родство, почти химическое сцепление умов. Осип дал жене полную свободу – её романы стали легальными. В те годы это не казалось безумием: ревность и собственничество порицались как буржуазный предрассудок, свободная любовь витала в воздухе эпохи.
Много лет спустя Фаина Раневская спросит Лилю напрямую: «Отказались бы и от Маяковского?» Та ответит без паузы: «Да. Мне надо было быть только с Осей».
Раневская запишет в дневнике: «Бедный, она не очень его любила...»
«Бедный» – это ещё впереди. Сначала он должен был войти в её дверь.
«Он не влюбился – он напал на меня»
Маяковский пришёл к Брикам летом 1915 года. Не один – с Эльзой, младшей сестрой Лили, с которой уже встречался. Читал вслух поэму «Облако в штанах». Голос заполнил комнату, стены раздвинулись. Когда он закончил, в квартире стояла тишина.
А потом Маяковский попросил разрешения посвятить поэму хозяйке дома. Не Эльзе. Не Марии Денисовой, любовью к которой эта поэма дышит. Лиле.
Осип пришёл в восторг от текста и опубликовал «Облако в штанах» за собственный счёт – тиражом 1 050 экземпляров, с пометкой на обложке: «Тебе, Лиля». Потом за его же деньги выйдет «Флейта-позвоночник». Муж финансировал стихи, посвящённые его жене другим мужчиной. Попробуйте уложить это в голове.
В автобиографии «Я сам» Маяковский назвал день знакомства с Лилей «радостнейшей датой». Она описывала случившееся жёстче:
«Володя не просто влюбился в меня – он напал на меня. Два с половиной года не было ни одной свободной минуты – буквально. Меня пугала его напористость, рост, его громада, неуёмная, необузданная страсть. Любовь его была безмерна».
Безмерна – верное слово. Маяковский любил так, как писал: на разрыв, без полутонов. Переехал в Петроград, чтобы быть рядом. Стал частью семьи. Жили втроём. «Все мы решили никогда не расставаться», – напишет Лиля.
Три человека – и каждый получал своё. Осип – интеллектуальное партнёрство и литературный проект. Маяковский – Лилю, пусть не целиком, на её условиях. Лиля – обоих: ум Оси и страсть Володи. Поклонники и любовники Лили пили чай за одним столом с ними. Жёны и подруги этих любовников тоже попадали под её обаяние – в интеллектуальной среде их прозвали «подлильками».
Со временем Маяковский стал снабженцем семьи. Лиля писала ему в Париж: «Очень хочется автомобильчик. Привези, пожалуйста». Он привёз чёрно-серый четырёхместный Renault. Подарки она выклянчивала открыто – капризничала, приказывала, шутливо шантажировала. Шутливость в любой момент могла сойти на нет.
Маяковский однажды сказал ей: «Ты не женщина, ты – исключение».
Лиля относилась к его страданиям с хирургическим спокойствием: «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи».
И он писал. Ей посвящена почти вся любовная лирика – «Про это», «Флейта-позвоночник», «Лиличка!». Роберт Рождественский скажет потом: «Хоть мы тут все застрелимся, а половина его лирических стихов посвящена ей».
На пальце Лиля носила кольцо, подаренное Маяковским. По кругу выгравированы инициалы – Л.Ю.Б. Если читать по кольцу, они складываются в бесконечное: люблюлюблюлюблю...
Бесконечность закончилась весной 1924-го. Лиля написала записку – без эвфемизмов, без мягких подушек: «Ты обещал мне: когда скажу, спорить не будешь. Я тебя больше не люблю. Мне кажется, что и ты любишь меня много меньше и очень мучиться не будешь».
Побудительным мотивом стал Александр Краснощёков – обаятельный, высокий, широкоплечий, начитанный, окружённый ореолом приключений. Ему было сорок два. Лиля увлеклась.
Маяковский запомнил. Через шесть лет, в апреле 1930-го, он написал последнее письмо: «Всем. В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите – это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля – люби меня…»
Маяковский ушёл. Лиля не стала вдовой при жизни. Она стала чем-то большим.
Муза авангарда: салон, плакат, эпоха
Лилю Брик часто сводят к одной роли – женщина Маяковского. Это всё равно что назвать солнце спутником земли. Она была центром собственной системы, и в эту систему попадали люди, определившие лицо XX века.
Квартира Бриков – не гостиная с чаем и печеньем. Нервный узел русского авангарда. Мейерхольд, Пастернак, Эйзенштейн, Хлебников – все проходили через этот дом. Лиля была его душой, Осип – интеллектуальной пружиной. Вместе они создавали пространство, в котором рождались идеи, менявшие искусство.
Лиля в этом пространстве не просто разливала чай. Создавала эскизы скульптур. Писала сценарии. В 1918 году снялась в главной роли в фильме «Закованная фильмой» по сценарию Маяковского — играла балерину, он художника. Плёнка погибла при пожаре на киностудии. Остались фотографии и легенда.
Зато сохранился другой образ — один из самых растиражированных символов советской эпохи. Плакат Александра Родченко для издательства «Ленгиз»: женщина в красной косынке кричит «Книги!». Эта женщина — Лиля Брик. Светская львица, роковая женщина, знаток парижской моды — на плакате предстала труженицей-активисткой. Страна узнала её лицо, не зная имени.
Существует версия, что Лиля стала первой женщиной в Москве, надевшей брюки, — и охотно в это верится.
Чилийский поэт Пабло Неруда называл Лилю музой русского авангарда. Однажды прислал ей двенадцать бутылок кьянти, перевязанных разноцветными лентами, — по числу чилийских поэтов, посвятивших ей стихи. Пабло Пикассо к годовщине 75-летия Маяковского отправил рисунок к стихотворению «Лиличка!» и гравюру с надписями «Lili» и «Wolodia». Лиля в ответ перевела на русский одну из его статей — хотела познакомить друзей со взглядами художника. Творчество Пикассо в СССР было под запретом. Ей это не мешало.
Родион Щедрин познакомился с Майей Плисецкой в доме Лили Брик. Много лет спустя вспоминал: «Имя её обросло легендами. Добрыми и недобрыми. По молодости казалось, что всё это происходило чуть ли не в прошлом веке... В их салоне я познакомился с Майей Плисецкой, моей Великой Женой». Плисецкая дружила с Лилей — и подтрунивала над ней. Лиля хвасталась пожелтевшими фотографиями, где была снята в балетной пачке на пуантах. Плисецкая уколола: «Левая пятка не так повёрнута». – «Я хотела Вас удивить, а Вы про пятку».
В чём был секрет? Лиля умела заставить любого почувствовать себя особенным. Объясняла без ложной скромности: «Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают».
Звучит как манипуляция. Но вспомните человека, рядом с которым вы чувствовали себя умнее, талантливее, ярче. К таким тянутся – не из слабости, а потому что рядом с ними мир делается щедрее. Лиля дарила это ощущение каждому, кто входил в её орбиту.
Но за блеском салонов стояла и тень.
ОГПУ, Сталин и цена свободы
В годы перестройки, когда архивы приоткрылись, обнаружился документ: удостоверение ГПУ № 24541, выписанное на имя Лилии Юрьевны Брик. Одни исследователи считают, что корочка нужна была для ускорения оформления загранпаспорта – и ничего больше. Другие полагают, что сотрудничество было настоящим. Истина похоронена в тех же архивах.
Пастернак не строил иллюзий: «В доме у Бриков было как в милиции на допросе». Все знали: Брикам не отказывают. Приглашение принимали. И всё, что звучало за их столом, – было услышано.
Лиля ездила за границу, когда страна была заперта на замок. У неё был доступ, недоступный другим. За это платили – чем именно, каждый решает для себя. Она не оправдывалась и не объяснялась. Лиля жила так, будто ей не нужно ни перед кем отчитываться.
Через год после гибели Маяковского она вышла за военачальника Виталия Примакова – героя гражданской войны, военного атташе в Афганистане и Японии. Когда им дали квартиру на Арбате, Лиля уговорила мужа взять в дом Осипа Брика. И Примаков согласился. Его забрали в 1937-м. Расстреляли.
Самым дерзким поступком Лили стало письмо Сталину. 1935 год. Маяковский мёртв пять лет, его стихи тихо задвигали на полку. Лиля написала вождю напрямую:
«Я одна не могу преодолеть бюрократические незаинтересованности и сопротивление и после шести лет работы обращаюсь к Вам, так как не вижу иного способа реализовать огромное революционное наследие Маяковского».
Сталин ответил быстро. Резолюция стала крылатой: «Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличное отношение к его памяти и произведениям – преступление».
Запрет сняли. Лиля получила половину прав на творческое наследие поэта, участвовала в выпуске полного собрания сочинений и создала первый в Москве музей Маяковского.
Отвага или расчёт? Любовь к мёртвому поэту или борьба за влияние? Лиля не ответила бы, даже если бы захотела. Скорее всего – и то, и другое, и третье. Одновременно. Как всегда у неё.
Сен-Лоран, Параджанов и «крошечный пистолет»
Есть люди, которые с возрастом тускнеют. Лиля Брик с возрастом набирала силу.
В шестидесятые, когда ей было за семьдесят, её любимыми поэтами стали Слуцкий, Соснора, Вознесенский. К ней приводили молодых – и она загоралась. Новелла Матвеева пела ей свои песни. Юлий Ким приходил с гитарой. Заглядывал Окуджава. Мартирос Сарьян, живший на Арбате напротив, посылал ей сациви и лобио, она ему — итальянский ликёр и французские газеты. В записной книжке последних лет — телефоны Любимова, Таривердиева, Самойловой, Миронова.
Американский публицист Гаррисон Солсбери оставил портрет, который стоит любой фотографии: «Она была русской по духу и космополиткой. Социализм считала заблуждением, капитализм – глупостью. Её литературный приговор был уверенный, о стихах она знала всё. Пока поэты были юными, она помогала им. Когда они становились звёздами — теряла интерес».
И добавлял её слова: «Бедняжки – они опустились до собственного успеха».
В 1975 году Лиля приехала в Париж на выставку, посвящённую Маяковскому. Ей было восемьдесят три. Там она познакомилась с Ив Сен-Лораном – и легендарный кутюрье был потрясён. Не молодостью, разумеется. Безупречным вкусом, чувством стиля, тем свечением, которое не имеет отношения к возрасту.
Сен-Лоран говорил: для него существуют три женщины вне возраста и моды – Лиля Брик, Катрин Денёв и Марлен Дитрих.
Он создал русскую коллекцию 1976 года и построил в поместье русскую избу. На восемьдесят пятый день рождения Лили устроил торжественный обед в парижском ресторане и прислал роскошное платье.
Вениамин Смехов вспоминал:
«В Москву прилетели какие-то мифологические "ив-сен-лораны". Спрашиваю: – Какие такие ив-сен-лораны? Это же фирма! – Ну да, и эта фирма влюбилась в Лиличку! – объяснил Василий Абгарович. – Скорее, ненормальные, – поправила Лили. – Но это же фирма! – Веня, вы чудак. Ив Сен-Лоран – это фирма, которую делают художники. И они влюбились».
Ненормальные влюблялись в Лиличку. Нормальные – тоже.
Последним мужчиной, с которым связывали имя Лили, стал Сергей Параджанов. Режиссёр сидел в тюрьме. Лиле было восемьдесят шесть. Она добилась, чтобы его выпустили на год раньше срока. Женщина, которой под девяносто, вытаскивает из лагеря опального гения — это говорит о ней больше любой биографии.
Самое длительное замужество Лили – около сорока лет с Василием Катаняном. Его сын, Василий Васильевич, написал о ней книгу, пропитанную любовью и уважением. О женщине, которая увела его отца из семьи. То ли мастерство автора – писать о человеке отдельно от поступков. То ли поступки выглядели иначе, когда их совершала Лиля.
Андрей Вознесенский подвёл черту: «А уж кто был чемпионкой среди ведьм, согласно информации просвещённой толпы, – это, конечно, Лиля Брик, "пиковая дама советской поэзии"».
А рядом с именами Сен-Лорана и Параджанова – тихий сон, записанный ею в дневнике:
«Приснился сон – я сержусь на Володю за то, что он застрелился, а он так ласково вкладывает мне в руку крошечный пистолет и говорит: "Всё равно ты то же самое сделаешь"».
«Васик, я тебя боготворю»
В 1978 году Лиля упала и сломала шейку бедра. Для женщины, которая до последних лет принимала гостей, вытаскивала из тюрем режиссёров и получала платья от Сен-Лорана, – неподвижность была хуже приговора.
Она дождалась, пока муж уедет, а домработница выйдет на кухню. Написала записку. Приняла смертельную дозу нембутала.
«В смерти моей прошу никого не винить. Васик, я тебя боготворю. Прости меня. И друзья простите. Лиля».
Сорок восемь лет назад Маяковский писал своё последнее: «В том, что умираю, не вините никого... Лиля – люби меня».
Два прощания. Два почерка. Одна просьба – не винить. В обоих – имя того, кого любили больше всех. Он назвал её. Она назвала Васика. Круг замкнулся – только не так, как он надеялся.
В СССР откликнулась единственная «Литературная газета» – крошечным некрологом. Зарубежная пресса отозвалась щедрее. Японская газета написала:
«Если эта женщина вызывала к себе такую любовь, ненависть и зависть – она не зря прожила свою жизнь».
Она не была красавицей. Она была чем-то большим – тем, чему нет названия и к чему нет инструкции. Женщиной, превратившей собственную жизнь в произведение искусства. Спорное, неудобное, невозможное – и незабываемое.