Я, наверное, попал в классическую ловушку «Спасателя». В свои 35 лет я был уверен, что у меня достаточно мудрости, терпения и ресурсов, чтобы построить крепкую семью. С Настей мы познакомились в общей компании. Ей 24, она красивая, хрупкая, с большими грустными глазами. Меня сразу подкупила её беззащитность.
В первом же разговоре она обронила: «Я папу не знаю, он ушел, когда я родилась. Мама тянула меня одна, ей было тяжело, так что любви мне особо не досталось». У меня внутри что-то екнуло. Мне захотелось стать для неё той самой каменной стеной, защитой, которую она искала всю жизнь. Я думал: «Я взрослый, и смогу дать ей то тепло, которого она была лишена».
Первый месяц был похож на сказку. Настя смотрела на меня с обожанием. Она ловила каждое слово, постоянно хотела быть рядом, держала за руку так, будто боялась, что я растворюсь. Мне это льстило. Я чувствовал себя героем, нужным и значимым. Но очень скоро я понял, что её потребность во мне - это не любовь женщины к мужчине. Это панический голод брошенного ребенка.
Началось все с тотального контроля, замаскированного под заботу.
- Ты где? Почему не пишешь уже час? - сообщения приходили каждые 30 минут.
Если я задерживался на работе, дома меня ждала трагедия. Настя не просто расстраивалась, она впадала в состояние жертвы.
- Ты меня бросил, да? Тебе со мной скучно? Я так и знала, что я никому не нужна.
Я объяснял, успокаивал, обнимал. Я говорил: «Настя, я работаю, я люблю тебя, я никуда не денусь». Она успокаивалась, но ненадолго.
Ей постоянно нужны были доказательства любви. Причем спокойная, ровная любовь её не устраивала. Девушка, выросшая без модели здоровых отношений с отцом, не понимала, что безопасность - это когда тихо. Для неё «любовь» равнялась «тревоге». Она начала провоцировать ссоры на пустом месте. Однажды мы сидели в ресторане, все было отлично. Вдруг она меняется в лице:
- Ты посмотрел на официантку.
- Настя, я заказывал счет.
- Нет, ты смотрел с интересом! Конечно, она же ярче меня. Я для тебя пустое место.
И слезы. Публичные, горькие слезы маленькой девочки. Я снова начал оправдываться, доказывать. И увидел, как она расцвела. Ей было важно увидеть мою эмоциональную реакцию, мой страх её потерять. Она «питалась» моими эмоциями, как вампир, потому что внутри у неё была черная дыра, которую невозможно заполнить.
К третьему месяцу я превратился в функцию. Я стал для неё не Максимом, не партнером, а «Папой-заменителем». Она требовала, чтобы я решал абсолютно все её проблемы: от записи к врачу до выбора цвета лака для ногтей.
- Ну ты же мужчина, реши! - капризно надувала она губки.
При этом любое мое слово поперек воспринималось как предательство вселенского масштаба.
- Ты злой! Ты такой же, как все! Ты хочешь меня обидеть!
Она подсознательно ждала, что я уйду. Сценарий «мужчина предает и бросает» был прошит у неё в подкорке. И она, сама того не ведая, делала всё, чтобы этот сценарий реализовался. Она тестировала мои границы, проверяла мое терпение, словно кричала своим поведением: «А вот такую ты меня вытерпишь? А если я истерику устрою? А если я телефон разобью? Бросишь? Ага, я так и знала!».
Развязка наступила на четвертый месяц. Я пришел домой уставший, хотел просто помолчать. Настя встретила меня с претензией:
- Мы никуда не ходим. Ты меня стесняешься.
Я попытался объяснить, что устал.
- Если бы любил - нашел бы силы! - заявила она. - А раз так, то я ухожу!
Она начала демонстративно собирать чемодан. Медленно, оглядываясь на меня. Это был спектакль. Она ждала, что я вскочу, отберу сумку, упаду на колени и буду умолять остаться. Это был бы для неё высший пилотаж подтверждения любви. А я сидел в кресле и смотрел на это. И чувствовал только невероятную тяжесть и пустоту. Я понял, что я не хочу быть папой для взрослой 24-летней женщины. Я не хочу лечить её детские травмы ценой своей нервной системы. Я хочу партнершу, а не капризного ребенка.
- Хорошо, Насть, - сказал я спокойно. - Если ты хочешь уйти, я вызову такси.
Она замерла с футболкой в руках. В её глазах был ужас. Её манипуляция не сработала.
- Ты... ты даже не остановишь меня? Значит, ты меня никогда не любил! Я так и знала! Все мужики одинаковые!
Она ушла, хлопнув дверью. Я не побежал за ней.
Через неделю она начала писать, звонить, извиняться, говорить, что «проверяла меня». Но я не вернулся. Я понял, что эта пропасть бездонна. Сколько бы тепла я туда ни влил, ей всегда будет мало, потому что лечить душу должен психотерапевт, а не муж.
Отношения с партнером, имеющим глубокую травму отвержения (синдром безотцовщины), часто развиваются по деструктивному сценарию, где роль мужчины сводится к бесконечному латанию душевных дыр. Девушка, не получившая в детстве базового чувства защищенности и безусловной отцовской любви, во взрослом возрасте не умеет доверять. Она подсознательно ждет предательства и, парадоксальным образом, провоцирует его своим поведением, устраивая бесконечные проверки на прочность.
Для зрелого мужчины такая связь становится ловушкой: его ресурсы (время, эмоции, забота) уходят на погашение беспричинных тревог и истерик, а не на созидание. Партнерша ищет не равного спутника, а идеального родителя, который "долюбит" и никогда не накажет, но выполнить эту роль невозможно. Решение героя выйти из отношений - это не жестокость, а признание реальности: психологические травмы не лечатся только любовью, здесь нужна профессиональная работа над собой, которую человек должен проделать сам, прежде чем вступать в здоровый союз.