Александр Колчак (1873—1920). Фото 1916 года
7 февраля 1920 года отправился в своё последнее, подлёдное плавание АдмиралЪ — Александр Васильевич-свет Колчак (1874—1920). Как писал позднее (в 1959-м) советский поэт-острослов Эмиль Кроткий:
Рассказ о «рейсе» прост по сути:
Моряк, морской покинув путь,
Он на сибирском сухопутьи
Всё ж умудрился утонуть.
Надо признать, что советская живопись не слишком хвалебно и не самым парадным образом отразила предысторию этого последнего «рейса» Адмирала. Хотя вот эта картина изображает как раз парад. Однако седобородые старички, стоящие в строю, как бы намекают:
Спустя почти 30 лет этот советский художник вернулся к теме. В его картине 1958 года было меньше карикатурности, но старички с окладистыми белыми бородами остались в строю. :)
А это уже арест:
Трибунал (правда, это уже художник немножко домыслил, такого суда над адмиралом не было):
Следующий акт драмы – Колчак в тюрьме.
Рядом с Верховным правителем изображён, по-видимому, глава его правительства Виктор Пепеляев (1884—1920), разделивший его судьбу. Командир расстрела и председатель иркутской чрезвычайной следственной комиссии, допрашивавшей Колчака, Самуил Чудновский, так описывал поведение Пепеляева:
«Пепеляев сидел на койке и тоже был одет. Это меня ещё больше убедило, что «правители» с минуты на минуту ждали своего освобождения. Увидев меня и вооружённых людей в коридоре, Пепеляев побледнел и затрясся, как в лихорадке. [Противно было смотреть на эту громадную тушу, которая тряслась, как студень.] Я объявил ему приказ.
— Меня расстрелять?.. За что? — проговорил он, зарыдав.
И вслед за тем быстро, быстро он выпалил следующее, видимо, заранее приготовленное заявление:
— Я уже давно примирился с существованием советской власти, я всё время стремился просить, чтобы меня использовали на работе, я приготовил даже прошение на имя Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, у которого я прошу меня помиловать и очень прошу меня не расстреливать до получения ответа от ВЦИК.
Я взял у него бумагу, передал её кому-то из стоящих около дверей товарищей, кажется, моему секретарю Сергею Мосину, и сказал Пепеляеву:
— Приказ ревкома будет исполнен, что касается просьбы о помиловании, то об этом надо было подумать раньше.
Пепеляев, рыдая, продолжал бессвязно бормотать об ошибке в своей жизни, о том, что недостаточно учёл обстановку, и прочее. Я приказал ему прекратить всякие разговоры и передал его конвою».
И опять спустя почти три десятка лет художник вернулся к этой теме и теперь изобразил всё немного иначе, отодвинув Пепеляева в тень:
И, наконец, финал обоих недалеко от ангарской проруби:
Самуил Чудновский:
«Все формальности, наконец, закончены. Выходим за ворота тюрьмы.
Мороз 32–35 градусов по Реомюру [40-43 градусов мороза по Цельсию]. Ночь лунная, светлая. Тишина мёртвая. Только изредка со стороны Иннокентьевской раздаются отзвуки отдалённых орудийных и ружейных выстрелов. Конвой разделён на два кольца. В середине колец — Колчак спереди и Пепеляев сзади. Последний нарушает тишину дрожащей молитвой.
В 4 часа утра пришли мы к назначенному месту. К этому времени выстрелы со стороны Иннокентьевской стали слышаться всё яснее, всё ближе и ближе. Порой казалось, что перестрелка происходит совсем недалеко от нас. Мозг сверлила мысль: в то время, когда здесь кончают свою подлую жизнь два врага народа, в другой части города, быть может, контрреволюция делает ещё одну попытку громить мирное трудящееся население. [И именно потому, что знаешь, что кровавое дело Колчака ещё где-то продолжает тлеть, не терпится, и винтовки как-то сами устанавливаются в руках так, чтобы произвести первый выстрел.]
Раньше, чем отдать распоряжение стрелять, я в нескольких словах раз'яснил дружинникам [сущность и] значение этого акта.
Всё готово. Отдал распоряжение. Дружинники, взяв ружья наперевес, становятся полукругом.
На небе полная луна: светло, [как днём].
Мы стоим у высокой горы, к подножью которой примостился небольшой холм. На этот холм поставлены Колчак и Пепеляев. Колчак — высокий, худощавый, тип англичанина. Голова немного опущена. Пепеляев же небольшого роста, толстый, голова втянута как-то в плечи, лицо бледное, глаза почти закрыты: [мертвец, да и только].
Команда дана. Где-то далеко раздался пушечный выстрел, и в унисон с ним, как бы в ответ ему, дружинники дали залп. И затем, на всякий случай, ещё один.
* * *
Приказ ревкома выполнен. Расстрел Колчака и Пепеляева ускорила контрреволюция своими выступлениями, поэтому яма не была приготовлена.
— Куда девать трупы, — спрашивают начальник дружины и комендант тюрьмы.
[Не успел я ответить, как за меня почти разом ответили все дружинники.]
За меня ответил один из дружинников:
— Палачей сибирского крестьянства надо отправить туда, где тысячами лежат ни в чём не повинные рабочие и крестьяне, замученные колчаковскими карательными отрядами... В Ангару их!
И трупы были спущены в вырубленную дружинниками прорубь.
Так закончили свой [контрреволюционный] путь «правитель» Колчак и его первый министр Пепеляев».
ПРИМИТЕ ДЕЯТЕЛЬНОЕ УЧАСТИЕ В РАБОТЕ БЛОГА