Лето, жаркий июльский полдень — вы идёте по улице. Асфальт плавится, тополиный пух забивается в нос, а во рту пересохло так, что язык прилипает к небу. И вот, как оазис в пустыне, на углу улицы стоят они — серые пузатые ящики с надписью «Газированная вода».
Очередь к ним небольшая, человека три-четыре. В нише автомата стоит один-единственный граненый стакан. Перед вами грузный мужчина в майке выпивает свою порцию, смачно крякает, переворачивает стакан, нажимает на донышко — пшик! — струйка воды ополаскивает стекло изнутри. Всё. Теперь ваша очередь.
Сегодня эта сцена вызывает у большинства приступ панической атаки. Как? Пить из общественной посуды, которую до тебя облизывал весь район? Там же остались слюни и еще половина медицинской энциклопедии! Но тогда, тридцать-сорок лет назад, эта мысль просто не приходила в голову. Мы подходили, бросали монетку и пили. И самое удивительное — никто не падал замертво.
Почему так происходило? Были ли советские люди сделаны из другого теста, или мы просто чего-то не знали? Посмотрим на это без розовых очков и лишнего пафоса, просто вспомнив, как всё было устроено.
Магия одной копейки
Чтобы понять феномен автоматов с газировкой, нужно вспомнить контекст быта того времени. Сегодня, если вас замучила жажда, вы заходите в любой супермаркет, киоск или даже аптеку и покупаете пластиковую бутылку. Хочешь 0.5, хочешь литр, хочешь со вкусом лимона. Личная тара, крышечка с контролем вскрытия — полная санитарная безопасность.
В СССР бутылка воды в сумке была редкостью. Пластиковых бутылок не существовало в природе, а таскать с собой стеклянную тару с теплым лимонадом «Буратино» никому не хотелось. Поэтому городская среда была адаптирована под утоление жажды «здесь и сейчас».
Автоматы были везде: у метро, возле кинотеатров, на вокзалах, просто на оживленных перекрестках. Правила игры знали даже дошколята. За одну копейку «чистая», просто газированная вода, три копейки — с сиропом.
Сам процесс поиска монетки был отдельным ритуалом. В карманах всегда звенела мелочь. Если трешки не было, можно было попросить разменять у прохожих — и меняли, спокойно останавливались, рылись в кошельках. Это было нормой.
Вкус той воды многие вспоминают с придыханием, хотя, положа руку на сердце, он сильно зависел от добросовестности механиков, обслуживающих автоматы. Иногда сиропа наливали щедро, и вода была сладкой, темно-оранжевой, с ярким грушевым или барбарисовым привкусом. А иногда — еле розовая водичка с легким намеком на сладость. Была даже городская легенда о том, как лучше ударить кулаком по автомату, чтобы он налил двойную порцию сиропа. Били, конечно. Чаще всего безрезультатно, только руку отшибали.
Но главным героем этой пьесы всегда оставался стакан. Тот самый, граненый, с ободком.
Мойка совести
Технически гигиена все-таки соблюдалась, пусть и скорее формально. В нише автомата было встроено устройство для мытья стаканов — так называемая «мойка». Выглядело это как круглая металлическая решетка с пластиковым или металлическим клапаном посередине.
Алгоритм был отработан до автоматизма. Взял стакан, перевернул вверх дном, поставил на решетку, надавил. Снизу под давлением била струя холодной воды, омывая внутренности стакана.
Проблема была в том, что вода была просто холодной. Никакого кипятка, никакого мыла или дезинфицирующего раствора. По сути, мы просто смывали слюну предыдущего человека. А внешнюю кромку стакана, то самое место, которого касались губы, часто вообще не мыли или мыли чисто символически, прокручивая стакан под слабой струйкой.
Иногда, подходя к автомату, можно было увидеть на ободке след от жирной красной помады. Вот тут даже у советского человека включалась брезгливость. В таких случаях стакан мыли долго, яростно нажимая на клапан по несколько раз, и старались пить, прикладываясь губами к другой стороне (если удавалось угадать, где «другая», ведь стакан круглый). Кто-то носил с собой носовой платок и протирал край перед тем, как помыть. Но это были эстеты. Большинство просто споласкивали и пили.
Феномен доверия и «бытовой иммунитет»
Почему же мы не боялись?
Уровень информированности о микромире был совсем иным. Да, в школе рассказывали про микробов, и руки перед едой мыть заставляли строго. Но вот эта невидимая угроза, исходящая от другого человека, не воспринималась так остро, как сейчас. Общество было более гомогенным, замкнутым. Казалось, что все свои, все проверенные.
Альтернативы просто не было. Когда на улице +30, а до дома ехать час на троллейбусе, жажда побеждает любой страх. Организм требовал воды, и мозг услужливо отключал центры тревожности.
Работала теория вероятности. Много людей пили — и ничего страшного не происходило. Конечно, врачи-эпидемиологи наверняка могут привести статистику вспышек гепатита А или ОРВИ, которые передавались через эти стаканы. Но в массовом сознании связи «попил из автомата — попал в инфекционку» не существовало. Если кто-то заболевал ангиной, винили мороженое или сквозняк, а не общий стакан.
К тому же, сама вода в водопроводе хлорировалась так, что запах хлорки иногда перебивал запах сиропа. Возможно, это тоже играло свою роль в дезинфекции, убивая самую слабую заразу прямо в процессе наполнения стакана.
Куда девался стакан?
Еще один популярный вопрос, который часто задают молодые люди: почему стаканы не воровали? Ведь он просто стоял там, ничем не привязанный.
На самом деле — воровали. И еще как. Граненый стакан был вещью в хозяйстве полезной, а стоил он в магазине 7 или 14 копеек (в зависимости от наличия ободка), что было хоть и небольшими, но деньгами.
Однако существовал негласный общественный договор. Стакан в автомате — это святое. Он принадлежит всем. Украсть его — лишить воды сотню людей, которые придут после тебя. Это считалось крысятничеством, за такое могли и по шее надавать, если бы поймали за руку.
Чаще всего стаканы «арендовали» местные любители выпить. Знаменитое «сообразить на троих» требовало тары. Бутылка водки (а позже и портвейна) распивалась где-нибудь в кустах неподалеку. Но у этих людей был свой кодекс чести: после распития стакан часто возвращали на место. Правда, не всегда мытым. Поэтому, если вы подходили к автомату и видели, что стакана нет, стоило просто подождать пару минут или оглядеться по сторонам. Скорее всего, он скоро вернется. Или же подойдет кто-то со своим, складным пластиковым стаканчиком (были и такие, жутко неудобные, вечно складывающиеся прямо в руке с водой), и вы попросите одолжить его на секунду.
Иногда стаканы били. Это была трагедия локального масштаба. Разбитый стакан означал, что автомат выбывает из строя до приезда механика. В таких случаях люди пили из ладоней, если умели нажать на клапан так, чтобы не обрызгаться с ног до головы, или подставляли пустые баночки из-под майонеза, если случайно оказывались с ними в сумке.
Вкус сиропа и осы
Воспоминания об автоматах неразрывно связаны с осами. Сладкий запах сиропа притягивал их тысячами. Возле решеток водостока и вокруг ниши с краником всегда кружились полосатые насекомые. Это добавляло процессу питья адреналина. Нужно было не только помыть стакан и бросить монетку, но и следить, чтобы оса не залетела внутрь вместе со струей воды.
Кстати, о сиропах. Их ассортимент не баловал разнообразием: «Груша», «Барбарис», «Крем-сода», иногда «Тархун». Самым большим разочарованием было, когда загоралась лампочка (или появлялась табличка) «Воды нет» или «Сиропа нет». Вода без сиропа за 1 копейку казалась скучной, но пили и её. Она была колючей, сильногазированной, била в нос пузырьками.
Была и еще одна хитрость, которой пользовались экономные школьники. Если бросить копейку на леске и вытащить обратно, автомат мог сработать. Но чаще механизм просто «глотал» монету или леску зажевывало. Куда надежнее был способ удара по корпусу в определенную точку — иногда реле замыкало, и вода лилась бесплатно. Но это уже было хулиганство, за которое гоняли милиционеры.
Конец эпохи
Все изменилось в начале 90-х. Сначала исчезли монетки — инфляция съела копейки и трешки. Автоматы перевели на жетоны, которые нужно было покупать в кассах, что убивало саму идею быстрой и спонтанной покупки воды.
Потом исчезли сами стаканы. В новое, более жесткое время, общественный договор перестал действовать. Стаканы начали исчезать навсегда, их не возвращали. Появилась брезгливость нового уровня — страна открылась миру, мы узнали про одноразовую посуду, про СПИД (хотя он так не передается, страх был велик), про гигиену западного образца.
Автоматы некоторое время стояли ржавыми памятниками ушедшей эпохе, с вырванными внутренностями, превращаясь в мусорки. Потом их демонтировали, сдав на металлолом. На их место пришли ларьки с разноцветными импортными баночками и бутылками.
Что мы потеряли (и что приобрели)
Смотрю на это сегодня и думаю: хотел бы я вернуть тот автомат? Нет. Сейчас купить закрытую бутылку чистой воды и пить из нее индивидуально — это великое благо цивилизации. Это безопаснее, гигиеничнее и удобнее.
Но при этом, есть в этом что-то тоскливое. Тот граненый стакан был символом какого-то удивительного, наивного доверия друг к другу. Мы пили из одной посуды с профессором и работягой, со школьником и пенсионеркой. Мы были объединены не только очередью, но и этим простым бытовым действием.
Брезгливость — это ведь форма защиты, барьер, который мы выстраиваем между собой и окружающим миром. Сегодня эти барьеры высоки как никогда: личное пространство, личная бутылка, антисептик в кармане. Тогда барьеров почти не было.
Один стакан на всех учил нас делиться и ждать. Учил тому, что мир вокруг, в общем-то, не враждебен. Что если ты помоешь стакан, то и следующий человек сделает то же самое.
Сегодня, проходя мимо стилизованных ретро-автоматов в ГУМе или в парках, где наливают газировку в одноразовые пластиковые стаканчики, я иногда покупаю «Тархун». Вкус похож. Пузырьки так же бьют в нос. Но ощущения причастности к чему-то большому и общему уже нет. Просто покупка услуги.
А тогда это была маленькая жизнь за три копейки. С риском, с осами, с мокрыми руками, но удивительно настоящая. И, пожалуй, то, что мы выжили, пили из одного стакана и остались людьми, о чем-то да говорит. Может быть, о том, что чистота помыслов иногда важнее стерильности посуды. Хотя руки перед едой мыть все-таки надо.