Тима нарисовал нас вчетвером.
Я стояла у его столика и смотрела на листок. Четыре фигурки. Две большие – папа и мама. Две маленькие – одна в штанишках, другая в треугольнике платья.
– Тима, а это кто? – я показала на фигурку в платье.
Он поднял на меня глаза. Серо-зелёные, внимательные. У него была привычка смотреть не мигая, когда слушал. И сейчас он смотрел так, будто я спросила что-то очень простое.
А потом молча показал пальцем на мой живот.
Мне было тридцать один. Тимке – три. И я точно, совершенно точно знала, что не беременна.
– Выдумщик, – сказала я и потрепала его по макушке. – Давай убирай краски, скоро ужин.
Рисунок я сунула в ящик стола. Туда же, куда складывала все его художества – машинки, домики, каракули.
Вечером пришёл Костя. Он работал инженером на заводе, из тех, кто чинит то, что другие ломают. Приходил всегда уставший, но ужинать садился с нами, и это было важно.
– Что там Тимка рисовал? – спросил он, намазывая хлеб маслом. – Видел краем глаза – вроде нас?
– Нас. Только почему-то четверых.
Костя поднял брови:
– Четверых?
– Ага. Я спросила – кто четвёртый? А он на мой живот показал.
Муж хмыкнул. Потом пожал плечами:
– Фантазия. В садике у кого-то братик появился, наверное. Вот он и захотел.
Я кивнула. Конечно. Фантазия.
Тима сидел рядом и сосредоточенно ковырял вилкой котлету. Пальцы у него были в цветных следах от фломастеров – я уже привыкла, что отмыть их полностью невозможно.
– Тим, – позвала я, – у тебя в садике у кого-то братик родился?
– У Пети.
– Вот видишь, – сказал Костя. – Всё логично.
Я перевела взгляд на сына. Он уткнулся в тарелку.
– Тим, а ты хочешь братика?
– Сестричку.
– Сестричку?
– Она уже есть.
Костя замер с ложкой у рта. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
– Тима, – я старалась говорить спокойно, – сестрички пока нет. Понимаешь? Нас трое. Папа, мама и ты.
Он снова посмотрел на меня своими немигающими глазами.
– Четверо, – сказал он и вернулся к котлете.
Мы с Костей переглянулись. Он чуть заметно пожал плечами – мол, дети, что с них взять.
Я доела ужин молча.
***
Через неделю Тима принёс новый рисунок.
Я забирала его из садика. Он вышел с листком в руках и сразу протянул мне.
– Это наша семья.
Четыре фигурки. Две большие, две маленькие. На маленькой слева – голубые штанишки. На маленькой справа – розовое платье.
– Тима, мы уже разговаривали. Нас трое.
– Скоро будет четверо.
Воспитательница, Анна Сергеевна, стояла рядом и улыбалась:
– Тимофей у нас фантазёр. Всё время про сестричку рассказывает.
– Да, я знаю.
– Это нормально. Дети часто хотят братиков-сестричек. Особенно единственные в семье.
Я кивнула, забрала Тиму за руку и пошла к машине.
По дороге он молчал. Смотрел в окно на пролетающие дома.
– Тим, – сказала я, – откуда ты знаешь про сестричку? Тебе приснилось?
– Нет.
– Тогда откуда?
Он пожал плечами:
– Просто знаю.
Я припарковалась у дома и выключила мотор. Сидела и смотрела на руки на руле. Плечи были приподняты, напряжены – я чувствовала это, но не могла расслабиться.
– Пойдём домой, – сказала я наконец.
Рисунок я снова убрала в ящик.
***
Семь лет назад я потеряла ребёнка.
Мне было двадцать семь. Двенадцатая неделя. Мы с Костей уже выбрали имена – если мальчик, то Данила. Если девочка – Соня. Я купила первые пинетки. Жёлтые, нейтральные. Чтобы подошли любому.
На очередное УЗИ я пришла одна. Костя не смог отпроситься с работы, а я сказала – ничего страшного, обычная проверка.
Врач водила датчиком по животу. Я смотрела в потолок и улыбалась.
– Минутку, – сказала она.
Голос был другим. Напряжённым.
– Что такое?
Она не ответила. Продолжала водить датчиком. Потом выключила аппарат и посмотрела на меня.
Я не помню её слов. Помню только тишину. Там, где должно было быть сердцебиение – тишина.
Я не плакала в кабинете. Не плакала в коридоре. Не плакала по дороге домой.
Костя встретил меня у двери. Увидел моё лицо и всё понял.
Он обнял меня. Я стояла как деревянная. Он увёл меня в спальню, уложил на кровать, сел рядом и взял за руку.
Мы просидели так до утра. Я смотрела в потолок. Он держал меня за руку.
Пинетки я выбросила на следующий день. Вместе с пакетом, в котором их принесла из магазина.
Потом были месяцы пустоты. Врачи говорили: пробуйте ещё. Организм в порядке, это случается, это не приговор. Пробуйте.
Мы пробовали.
Год. Ничего.
Ещё год. Ничего.
Я уже почти смирилась. Почти приняла, что не будет.
А потом – две полоски.
Тимофей.
Беременность прошла в постоянном страхе. Каждый день я прислушивалась к себе. Каждое утро просыпалась и первым делом проверяла – жив ли он там, внутри.
На каждом УЗИ я сжимала край кушетки до белых пальцев. Врач говорила: расслабьтесь. Я не могла.
Но он родился.
Здоровый. Крикливый. Упрямый с первой минуты.
Я взяла его на руки и подумала: хватит. Одного достаточно. Больше я не переживу.
***
Рисунки не прекращались.
Ноябрь, потом декабрь. Тима рисовал каждый день. Машинки, дома, собак. И – нашу семью. Четверых.
Я перестала спрашивать про четвёртую фигурку. Убирала рисунки в ящик и старалась не думать.
Но Костя заметил.
– Вер, – сказал он однажды вечером, когда Тима уже спал, – может, показать его психологу?
Я мыла посуду. Руки были красноватые, сухие – от воды и моющего средства.
– Зачем?
– Не то чтобы я думал, что с ним что-то не так. Но эти рисунки...
– Фантазия.
– Три месяца одно и то же?
Я поставила тарелку в сушилку. Промолчала.
Костя подошёл, обнял сзади:
– Эй. Ты сама как?
– Нормально.
– Вера.
Он всегда так говорил моё имя – медленно, словно взвешивал. И от этого я не могла врать.
– Не знаю. Странно мне от этих рисунков.
– Мне тоже.
Мы постояли так, молча. Потом он отпустил меня и сказал:
– Давай всё-таки сходим к психологу. Для спокойствия.
Я согласилась.
Детский психолог принимала в поликлинике по средам. Молодая, улыбчивая, с короткой стрижкой и яркими серьгами.
Тима отнёсся к ней спокойно. Рисовал, отвечал на вопросы, собирал пирамидку.
После сеанса она позвала меня в кабинет.
– Тимофей – прекрасно развитый ребёнок, – сказала она. – Умный, внимательный, с богатым воображением.
– А рисунки?
– Это нормально. Дети часто рисуют желаемое. Возможно, он хочет братика или сестричку. Возможно, услышал какой-то разговор взрослых и по-своему интерпретировал. Возможно, просто придумал воображаемого друга в виде сестры.
– Но он показывает на мой живот.
Она мягко улыбнулась:
– Дети воспринимают мир иначе. Для него «сестричка появится» и «сестричка уже внутри мамы» – это одно и то же. Временны́е понятия у трёхлеток размыты.
Возможно. Возможно. Возможно.
Я вышла из кабинета с ощущением, что ничего не прояснилось.
Но убрала очередной рисунок в ящик и закрыла его поплотнее.
***
Декабрь подходил к концу.
На работе был завал – конец года, отчёты, цифры сыпались со всех сторон. Я любила цифры больше, чем слова. В них была логика, порядок. Дебет сходится с кредитом, баланс сходится с ведомостью. Никаких загадок.
Дома всё было иначе.
Тима нарисовал ёлку. Под ёлкой – четыре фигурки в колпаках.
– Это мы на Новый год, – объяснил он.
Я смотрела на рисунок и чувствовала, как поднимаются плечи.
– Тим, нас трое.
– Четверо.
– Тимофей.
Он поджал губы – точно как бабушка, моя мама. И ушёл к себе.
Костя вечером нашёл рисунок на столе.
– Опять?
– Опять.
Он тяжело опустился на стул. Поставил ступни параллельно, как всегда делал, когда задумывался.
– Слушай... А ты не можешь быть... ну...
– Нет.
– Ты уверена?
– Да.
– Тест делала?
Я замерла с чашкой в руке.
Нет. Тест я не делала.
Но я точно знала, что не беременна. Не могла быть беременна. Потому что...
Потому что я боялась в это поверить.
– У меня в аптечке есть тест, – сказала я медленно. – Купила случайно, ещё осенью.
– Может, сделаешь?
– Костя, я не беременна.
– Тогда сделаешь и успокоишься. И я успокоюсь.
Я подняла на него глаза. Он ждал – спокойно, терпеливо.
– Завтра, – сказала я.
Завтра растянулось на неделю.
Я находила причины. Отчёт не доделан. Тимку надо отвести к врачу на прививку. Стирка накопилась. Что угодно, лишь бы не идти в ванную с этим тестом.
Потому что если две полоски – я не знала, как это пережить.
И если одна полоска – тоже не знала.
Тридцать первое декабря. Канун Нового года.
Я проснулась в пять утра. За окном было темно. Костя спал, Тима спал, весь дом спал.
А я лежала и смотрела в потолок.
И понимала, что больше не могу откладывать.
Встала тихо. Прошла в ванную. Достала тест из аптечки – он лежал под пластырем и витаминами, словно прятался.
Руки не дрожали. Пока не дрожали.
Я сделала всё по инструкции. Положила тест на край раковины. Засекла время.
Три минуты.
Самые длинные три минуты в моей жизни.
Я сидела на краю ванны и смотрела в стену. Не на тест. На стену. На плитку. Считала квадратики.
Потом таймер на телефоне пискнул.
Я встала.
Подошла к раковине.
Посмотрела.
Две полоски.
Руки задрожали так сильно, что тест упал в раковину. Я подняла его. Посмотрела снова. Две полоски.
И тут же – как удар током – всплыл тот жест.
Тимкин палец. Направленный на мой живот. Его спокойный взгляд. Его уверенность.
Всё это время он рисовал четвёртого человечка.
А я не понимала.
А он знал.
Трёхлетний ребёнок, который едва научился говорить предложениями, – он знал раньше меня.
Я опустилась на край ванны и расплакалась.
***
Костя нашёл меня через полчаса.
Я всё ещё сидела на краю ванны. Слёзы кончились, но встать сил не было.
Он увидел тест в моей руке. Увидел моё лицо.
– Вера?..
Я протянула ему тест.
Он смотрел на две полоски долго. Потом опустился рядом со мной на колени и обнял.
– Всё будет хорошо, – прошептал он. – Слышишь? Я рядом.
Я хотела ему верить.
Новый год мы встретили втроём. Тима не дождался полуночи, уснул в половине двенадцатого. Мы с Костей сидели на кухне с бокалами сока – я не пила – и смотрели друг на друга.
– Он знал, – сказала я.
– Да.
– Как?
Костя покачал головой:
– Понятия не имею.
– С осени, Кость. С осени рисовал. А я даже тест боялась сделать.
Он взял меня за руку:
– Ты боялась не теста.
– Я знаю.
Боялась я совсем другого. Боялась, что история повторится. Что снова будет тишина вместо сердцебиения. Что снова придётся выбрасывать пинетки.
Утром первого января Тима проснулся раньше всех. Пришлёпал к нам в спальню, залез под одеяло между нами.
– С Новым годом, – сказала я, обнимая его.
– С Новым годом. А сестричка?
Я замерла.
– Тим... – начала я.
Но Костя меня опередил:
– Сестричка будет. Летом.
Тима кивнул. Совершенно спокойно. Будто мы сказали что-то очевидное.
– Я знаю, – сказал он и уткнулся мне в плечо.
***
Первый триместр прошёл в тумане страха.
Каждое утро я просыпалась и первым делом прислушивалась к себе. Всё ли в порядке. Нет ли боли. Нет ли кровотечения.
Тошнота была. Слабость была. Страх был – постоянный, как фон.
Костя терпел. Не жаловался, когда я срывалась по мелочам. Не обижался, когда я закрывалась в себе. Просто был рядом.
Тима рисовал.
На его рисунках по-прежнему было четыре фигурки. Но теперь я смотрела на них иначе.
– Тим, – спросила я однажды, сидя рядом с ним за столиком, – а откуда ты знал? Про сестричку?
Он не оторвался от рисунка. Старательно выводил солнышко в углу листа.
– Просто знал.
– Но как?
– Не знаю. – Он поднял на меня глаза. – Она всегда там была.
– Что значит «всегда»?
Он пожал плечами и вернулся к солнышку.
Я не стала уточнять. Меня пробрал холодок – тот самый, который появлялся каждый раз, когда Тима говорил про сестричку.
Десятая неделя. УЗИ.
Я лежала на кушетке и сжимала Костину руку. Он стоял рядом, бледный.
Врач водила датчиком. Молча.
Я не дышала.
– Вот, – сказала она наконец. – Слышите?
И включила звук.
Сердцебиение. Быстрое, ровное, живое.
У меня перехватило дыхание. Костя сжал мою руку.
– Плод развивается нормально, – сказала врач, улыбаясь. – Ещё рано определять пол, но пока без отклонений.
Мы вышли из кабинета, держась за руки. Я не могла перестать плакать.
– Слышала? – повторял Костя. – Сердце бьётся. Всё в порядке.
– Да, – всхлипывала я. – Да.
Пятнадцатая неделя. Ещё одно УЗИ.
– Хотите узнать пол? – спросила врач.
Я посмотрела на Костю. Он кивнул.
– Да, – сказала я. – Хотим.
Она поводила датчиком. Посмотрела на экран. Улыбнулась.
– Девочка.
Девочка.
Сестричка, которую Тима рисовал с осени.
– Вы уверены? – прошептала я.
– Абсолютно.
Глаза защипало. Врач деликатно отвернулась к монитору.
Вечером я позвонила маме.
– Мам, я должна тебе кое-что рассказать.
– Ты беременна, – сказала она. Голос был спокойным.
Я замолчала.
– Откуда ты знаешь?
– Тима мне рисунок прислал. Через Костю.
Я не знала, смеяться мне или плакать. Получилось и то, и другое.
– Мам, это девочка.
– Я знаю. Тима сказал.
Конечно. Конечно, Тима сказал.
***
Мама приехала через неделю.
Она жила в соседнем городе, в двух часах на электричке. Приезжала нечасто – не любила оставлять квартиру надолго.
Но сейчас приехала.
Я встретила её на вокзале. Она вышла из вагона – невысокая, с резкими, точными движениями, губы поджаты, как всегда, когда о чём-то думала.
– Ну, – сказала она, обнимая меня, – дай посмотрю.
Я расстегнула пальто. Живот уже было видно – небольшой, аккуратный.
Мама приложила руку. Постояла так. Потом кивнула.
– Здоровая.
– Откуда ты знаешь?
– Чувствую.
Мы поехали домой. По дороге она молчала, смотрела в окно. Я не торопила.
Дома она ходила по квартире, трогала вещи, заглядывала в углы. Словно проверяла – настоящее ли всё это.
Тима прибежал к ней сразу:
– Бабушка!
Она подхватила его на руки – несмотря на шестьдесят два года, сил у неё хватало.
– Привет, художник. Всё рисуешь?
– Всё рисую.
– Покажешь?
Он потащил её в детскую. Я осталась на кухне – ставить чайник.
Через полчаса мама вернулась. Села за стол напротив меня.
– Покажи рисунки, – сказала она.
– Какие?
– Те самые. Про четвёртого.
Я принесла ящик из стола. Там было больше тридцати листов. Фломастером, карандашом, красками. Четыре фигурки. Снова и снова.
Мама перебирала их молча. Один за другим. Внимательно, не торопясь.
– С какого времени? – спросила она.
– С октября.
– То есть до того, как ты узнала?
– Да. За три месяца.
Она кивнула. Отложила рисунки.
– Ты знаешь, – сказала она, – что говорят про детей?
– Что?
– Что они ближе к той стороне. Откуда приходят. И ещё помнят то, что мы давно забыли.
Я хотела сказать, что это суеверия. Что такого не бывает. Что есть логическое объяснение – психолог же сказала, дети рисуют желаемое.
Но вместо этого просто кивнула.
Потому что никакого объяснения у меня не было. Психолог не знала, что Тима начал рисовать сестричку задолго до того, как я узнала о беременности. До того, как сама об этом догадалась.
– Мам, – сказала я, – мне страшно.
Она накрыла мою руку своей.
– Знаю.
– Если снова...
– Не будет снова.
– Откуда ты знаешь?
Она помолчала. Потом сказала:
– Тима знает. Этого достаточно.
Странная логика. Нелогичная логика. Но почему-то от её слов мне стало легче.
***
Беременность тянулась и летела одновременно.
Весной живот стал заметным. Я перешла на свободные платья, потом на специальную одежду для беременных.
На работе узнали. Коллеги поздравляли, дарили мелочи – пинетки, погремушки. Я принимала подарки и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Пинетки. Жёлтые пинетки, которые я выбросила семь лет назад.
Эти были розовые. Я положила их в комод и старалась не смотреть.
Тима рисовал.
Теперь на его рисунках появились детали. У сестрички – волосы. Косичка. Бантик. Иногда – игрушка в руках.
– Это её кукла, – объяснял он.
– У неё есть кукла?
– Будет.
Я смотрела на рисунок и думала: он рисует будущее. Наше будущее. Семью, которая ещё не сложилась.
Двадцатая неделя. Экватор. Половина пути.
УЗИ снова показало: всё в порядке. Девочка развивается нормально. Вес, рост, все показатели в норме.
– Вы выбрали имя? – спросила врач.
Мы с Костей переглянулись.
– Ещё нет.
– Подумайте. У вас ещё есть время.
Вечером мы сидели на кухне и перебирали имена.
– Соня? – предложил Костя.
Я замерла. Соня – имя, которое мы выбрали семь лет назад. Для той девочки. Которая не родилась.
– Нет, – сказала я. – Не Соня.
Он понял. Не стал спрашивать.
– Маша? – предложила я.
– Маша, – повторил он. – Мария. Мне нравится.
– Надо спросить Тиму.
Мы позвали его из детской. Он пришёл с фломастером в руках – пальцы были синими и зелёными.
– Тим, – сказала я, – мы думаем назвать сестричку Маша. Что скажешь?
Он кивнул:
– Маша.
– Тебе нравится?
– Её так зовут.
Костя посмотрел на меня. Я посмотрела на него.
– Её ещё никак не зовут, – сказала я осторожно. – Мы только выбираем.
Тима пожал плечами:
– Её зовут Маша.
И ушёл обратно рисовать.
***
Тридцатая неделя. Потом тридцать пятая. Потом тридцать восьмая.
Живот стал огромным. Я еле ходила, еле спала, еле дышала. Но внутри – наконец-то – поселилось спокойствие.
Маша толкалась, крутилась, икала. Жила.
Врачи говорили: готовьтесь. Скоро.
Я приготовила сумку в роддом. Разложила вещи. Розовые пинетки – те самые, подаренные – положила сверху.
Костя взял отпуск. Тиму отвезли к бабушке – на всякий случай.
– Мам, – сказал он перед отъездом, – ты привези сестричку.
– Привезу.
– Обязательно.
– Обязательно, Тим.
Он обнял меня – осторожно, стараясь не давить на живот. И уехал с папой.
Схватки начались ночью. Через день после срока.
Я разбудила Костю в три часа ночи.
– Кажется, пора.
Он вскочил так быстро, что чуть не упал. Помог мне одеться, подхватил сумку, вызвал такси.
В роддоме всё было быстро и страшно, и долго одновременно. Боль накатывала волнами. Костя держал меня за руку – ему разрешили остаться.
– Ещё немного, – говорил он. – Ещё чуть-чуть.
А потом – крик.
Громкий, возмущённый, живой.
– Девочка, – сказала акушерка. – Здоровая девочка.
Мне положили её на грудь. Красную, мокрую, сморщенную, с крошечными кулачками.
Я смотрела на неё и не могла дышать.
Она была настоящая. Живая. Здесь.
– Привет, Маша, – прошептала я.
Она открыла глаза. Мутные, как у всех новорождённых.
Но мне показалось – она меня узнала.
***
Тиму привезли на следующий день.
Костя держал его на руках у стекла родильного отделения. Я стояла с другой стороны, с Машей в руках.
Тима смотрел на сестру. Внимательно, не мигая.
– Это она, – сказал он. – Та, которую я рисовал.
Костя потом рассказывал, что сам чуть не расплакался.
– Ты хотел с ней познакомиться? – спросила я через стекло.
Тима кивнул.
Через неделю нас выписали. Домой.
Маша спала всю дорогу. Просыпалась, только когда проезжали по кочкам.
Тима ждал нас на пороге – бабушка привезла его утром.
– Можно посмотреть?
– Можно.
Он подошёл к переноске. Заглянул внутрь. Маша спала, причмокивая губами.
– Она маленькая, – сказал он.
– Да. Все сначала маленькие.
– Я тоже был такой?
– Ещё меньше.
Он покачал головой – не верил.
Потом достал из кармана что-то и положил рядом с Машей.
Рисунок. Свёрнутый вчетверо.
Я развернула. Четыре фигурки. Две большие, две маленькие. И надпись корявыми буквами: «МЫ».
– Тим...
Он уже убежал в детскую.
Я стояла с рисунком в руках и плакала. Бабушка обняла меня со спины.
– Вот видишь, – сказала она. – Он знал.
***
Сейчас Маше полтора года.
Она топает по квартире на толстых ножках. Тянется ко всему, что блестит. Обожает брата.
А брат – он рисует.
Каждый день. Фломастерами, карандашами, чем попадётся. Пальцы у него вечно в цветных следах – как тогда, три года назад.
Ему шесть. Он ходит в подготовительную группу, учит буквы, считает до ста. Обычный мальчик. Почти.
Вчера Маша подошла к нему, пока он сидел за столом. Потянулась ручкой и взяла фломастер из коробки. Красный. Зажала в кулачке и принялась водить по бумаге.
Тима засмеялся:
– Мам! Маша тоже рисует!
Я подошла посмотреть. Каракули. Линии, круги, пятна. Ничего похожего на картинку.
Но я всё равно спросила:
– Маша, а это кто?
Она подняла на меня глаза. Серо-зелёные, как у брата. Тимкины глаза.
И ткнула пальцем в мой живот.
Я замерла.
Сердце остановилось на секунду. Потом забилось снова – часто, громко.
– Нет, – сказала я вслух. – Маша, там никого нет.
Она посмотрела на меня. Тем самым взглядом – спокойным, уверенным. Который я уже видела у её брата.
И вернулась к своим каракулям.
– Мам? – Тима смотрел на меня. – Ты чего?
– Ничего. – Я выдавила улыбку. – Всё хорошо.
Вечером, когда дети уснули, я достала тест. Тот самый – из аптечки, под витаминами и пластырем. Он там лежал с прошлой осени. На всякий случай.
Две полоски.
Я сидела на краю ванны и смотрела на них. Долго. Пока не услышала шаги.
Костя заглянул в дверь:
– Вер? Ты чего тут?
Я молча показала ему тест.
Он смотрел. Долго.
Потом сел рядом со мной. Обнял.
– Опять? – спросил он.
– Опять.
– Маша показала?
– На живот ткнула. Как Тима тогда.
Он покачал головой:
– Что за дети у нас...
Я засмеялась. Или заплакала. Снова не могла понять.
Потом встала, вышла в коридор. Остановилась у двери в детскую.
На стене висел рисунок Тимы в рамке. Тот самый, первый. Четыре фигурки. Две большие, две маленькие.
Три года он рисовал свою семью.
И три года я не понимала.
Он не фантазировал. Не выдумывал. Не придумывал воображаемого друга.
Он просто рисовал правду. Ту, которую ещё никто не знал.
Я коснулась рамки пальцами. Стекло было холодным.
– Надо будет новый рисунок попросить, – сказала я вслух. – С пятью фигурками.
Из-за спины донёсся голос Тимы – сонный, тихий:
– Мам?
Я обернулась. Он стоял в дверях своей комнаты, растрёпанный, в пижаме с динозаврами.
– Тим, ты чего не спишь?
– Проснулся. – Он подошёл, обнял меня за ноги. – Мам, у Маши на рисунке было пять человечков.
Я замерла.
– Что?
– Пять. Она мне показала.
Он зевнул, развернулся и побрёл обратно в комнату.
– Спокойной ночи, мам.
– Спокойной ночи, Тим.
Я стояла в коридоре и смотрела на закрытую дверь.
Пять человечков.
Костя вышел из ванной, остановился рядом.
– Ты слышал? – спросила я.
– Слышал.
– И что ты думаешь?
Он помолчал. Потом взял меня за руку.
– Думаю, надо купить кроватку побольше.
Я засмеялась. По-настоящему засмеялась, впервые за вечер.
А потом мы стояли в коридоре – вдвоём, держась за руки – и смотрели на рисунок с четырьмя фигурками.
Который скоро станет неактуальным.