Дождь, начавшийся ещё на кладбище, теперь назойливо стучал по подоконнику. В квартире пахло воском от недогоревших свечей и чужими духами — гостями, которые уже разошлись. Катя стояла посреди гостиной, не в силах снять чёрное платье. Руки сами собой складывали стулья, расставленные кругом, собирали пустые стаканы с блюдечками. Каждое движение было медленным, тягучим, будто она плыла под водой.
Всё вокруг кричало об отсутствии. Заплаканное лицо матери в траурной рамке на тумбочке. Тишина из её спальни, где больше не слышно будет хриплого дыхания. Беспорядок на кухне, который некому теперь упрекнуть мягким «доченька, дай я приберу».
Ключ повернулся в замке. Вошёл Алексей. Он сбросил мокрое пальто на вешалку, прошёл в комнату, деловито оглядевшись. На нём был идеальный чёрный костюм, галстук был ослаблен ровно настолько, чтобы показать: трудный день позади, можно расслабиться.
– Всё нормально? – спросил он, не глядя на сестру, поправляя манжету.
Катя кивнула, не находя слов. Ком в горле мешал говорить.
– Организаторам заплатил, машины рассчитал. Цветы, в принципе, ничего. Народу было прилично, – отчитался он, как менеджер о завершённом проекте. Он подошёл к столу, взял яблоко из вазы, надкусил. – Завтра, Кать, нужно будет встретиться. Обсудить дела.
– Какие дела? – прошептала она, наконец отрывая взгляд от узора на ковре.
– Ну, какие. Наследственные. Документы. Ты тут одна теперь. Мама, – он сделал паузу, подбирая слово, – мама, видимо, не совсем адекватно распорядилась имуществом в последнее время. Нужно всё привести в порядок. По-честному.
Он произнёс это с такой лёгкостью, будто речь шла о разделе старой мебели. Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок.
– Мама всё оформила. У нотариуса. У неё было время.
– Время-то было, – Алексей бросил огрызок в ведро, не попал. – Но адекватность – большой вопрос. Она в те последние месяцы совсем на тебя подсела, ты её и уговорить на что угодно могла. В общем, завтра поговорим подробно. Я заеду к нотариусу, узнаю, что к чему, а потом встретимся. Отдохни.
Он подошёл, положил руку ей на плечо. Ладонь была тяжёлой и холодной.
– Держись, – сказал он без интонации, поцеловал в воздух возле щеки и вышел в прихожую.
Через мгновение хлопнула входная дверь. Катя вздрогнула. Гулкая тишина квартиры снова поглотила её. Она обвела взглядом комнату, и её взгляд упал на комод. На нём, рядом с маминой шкатулкой и портретом, лежал плотный белый конверт. Он был на самом виду. На нём чётким, но дрожащим от слабости почерком было выведено: «Моей Катюше».
Сердце ёкнуло. Она подошла, взяла конверт. Бумага была шершавой. Мама всегда оставляла ей такие записки на этом же месте. «Купить хлеб», «Не забудь лекарства», «Я у Марьи Петровны, суп в холодильнике». Это была их точка связи, когда Катя возвращалась с работы поздно.
Она перевернула конверт. Он не был заклеен. Внутри лежало несколько сложенных листов в линейку, вырванных из старой тетради. Катя не стала их читать. Не сейчас. Эмоции были настолько измочалены, что ещё одна волна, исходящая с этих страниц, могла её просто снести. Она прижала конверт к груди, закрыла глаза.
За окном стучал дождь. В квартире, где ещё утром лежало тело самого родного человека, а днём толпились чужие люди с притворно-скорбными лицами, теперь была только она. И эта тишина. И нераспечатанное письмо, которое теперь весило в её руках как гиря.
Она медленно опустилась в мамино кресло у окна, положила конверт на колени и просто смотрела в темноту, за которой мерцали редкие фонари. «По-честному», – эхом звучали в голове слова брата. И тон, каким они были сказаны. Деловой, бесстрастный, лишённый всякой печали.
Предчувствие, тупое и тяжёлое, как камень, опустилось на дно души. Оно говорило, что похороны были лишь прологом. А настоящее прощание, самое трудное и безобразное, было ещё впереди. Она сжала конверт пальцами. Бумага хрустнула.
Следующая глава начнётся с утра, со звонка Алексея и с тех слов, которые Катя наконец-то прочтёт на вырванных из тетради листах. Слов, которые станут её единственным оружием.
Утро было серым и влажным, как промокший пепел. Катя провела ночь в полудрёме, ворочаясь на диване в гостиной, не в силах зайти в опустевшую мамину спальню. Конверт лежал на тумбочке рядом, молчаливый и значительный.
Она встала, налила в чашку остывшего чая, и только тогда, сжавшись в кресле, достала сложенные листы. Мамин почерк, всегда такой ровный и учительский, здесь был неровным, буквы плясали, строки залезали друг на друга. Письмо было написано явно в последние недели, когда силы уже покидали её.
«Катюша моя родная, — начиналось письмо. — Если ты читаешь это, значит, я уже не с тобой. Не плачь, дочка. Ты и так изплакалась вся, ухаживая за своей неудачливой маманей. Мне страшно, потому что я оставляю тебя одну, и не с миром. Я знаю Алексея. Он придёт за своим».
Катя прижала листок к груди, закрыла глаза на секунду, потом читала дальше.
«Он приходил ко мне месяц назад. Говорил красиво: что бизнес его на грани, что нужны срочно деньги, иначе всё рухнет. Просил переписать квартиру на него, чтобы взять под неё кредит. Обещал, что потом всё вернёт, что и тебе свою долю выделит. Я его выгнала, Катя. Выгнала своего сына. Потому что поняла — он не за деньгами пришёл. Он за твоим домом пришёл. Чтобы тебя выставить. И тогда я пошла к нотариусу и всё оформила так, как должно быть. Всё тебе. Это не подарок. Это твоё по праву. Ты мои последние годы в себя впрягла, ты отдала мне всю свою молодость. А он… он только деньги считал. Прости меня за него. И прости его, если сможешь. Но не дай ему тебя сломать. Крепись, доченька. Люблю тебя бесконечно. Мама».
Слёзы текли по лицу Кати тихо, без рыданий. Они были горькими и облегчающими одновременно. Мама знала. Видела насквозь. И защитила её, как могла. Она перечитывала эти строки снова и снова, пока стук в дверь не заставил её вздрогнуть.
Алексей стоял на пороге не один. Рядом с ним был щеголеватый мужчина в очках и с тонким портфелем.
– Разрешите, – сказал Алексей, без спроса проходя в квартиру. Мужчина кивнул Кате вежливо-отстранённым кивком. – Это Владимир Сергеевич, мой юрист. Думаю, нам нужен свидетель для разговора. Чтобы всё было по закону.
Они устроились в гостиной. Алексей сел в папино кресло, как хозяин. Юрист разместился на краю дивана, открыв портфель. Катя осталась стоять, сжимая в руке мамино письмо.
– Катя, садись, не напрягайся, – сказал Алексей, но в его голосе не было тепла. – Мы тут с Владимиром Сергеевичем у нотариуса побывали. Ознакомились с завещанием. Мама, конечно, преподнесла сюрприз.
– Никакого сюрприза нет, – тихо, но чётко сказала Катя. – Мама всё решила сама. Она была в здравом уме.
– В этом есть большие сомнения, – вступил юрист, поправляя очки. Его голос был сухим и ровным, как медицинский инструмент. – На момент оформления документа ваша мать была тяжело больна, принимала сильнодействующие препараты, которые могли влиять на её сознание и волю. У нас уже есть запросы в поликлинику. Это даёт серьёзные основания для оспаривания документа в суде.
Катя почувствовала, как пол уходит из-под ног.
– Вы что, собираетесь судиться? – вырвалось у неё.
– Мы собираемся восстановить справедливость, – поправил её Алексей. – Квартира – это совместно нажитое имущество наших родителей. Я, как сын, имею право на законную долю. Мама, будучи под влиянием, могла этого не понимать. Я не требую выселить тебя. Я предлагаю цивилизованное решение.
Он вынул из папки юриста несколько листов и положил их на стол.
– Вот отчёт независимого оценщика. Рыночная стоимость квартиры на сегодня – восемь миллионов четыреста тысяч. Я готов учесть твои… затраты по уходу за матерью. Поэтому требую выплатить мне мою долю. Четыре миллиона двести тысяч рублей. У тебя есть два месяца на то, чтобы найти деньги. Или продать квартиру. Иначе мы пойдём в суд, и она уйдёт с торгов. Ты останешься без всего. Я не хочу этого, Катя. Я предлагаю мир.
В комнате повисла тишина. Цифры висели в воздухе, тяжёлые и нереальные. Четыре миллиона. У неё, библиотекаря, даже на похороны деньги собирала с последней зарплаты и маминых скудных сбережений.
– У меня нет таких денег, – прошептала она. – И продавать квартиру я не буду. Это мой дом. Мама так хотела.
– Мама была не в себе! – резко, впервые повысив голос, сказал Алексей. Он встал, его лицо исказила гримаса раздражения. – Ты жила с ней, ты могла на неё давить! Жалелась, что жизни нет, что всё на неё уходит! Она из чувства вины всё на тебя и переписала! Это несправедливо!
Его слова били, как плеть. Катя отступила на шаг, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды и ярости.
– Это ложь. Ты сам приходил к ней, выпрашивал квартиру! Ты хотел её обмануть!
Алексей замер. Его взгляд стал холодным и острым.
– Что ты несешь?
– Мама мне всё написала. Вчера. Вот.
Катя протянула ему смятые листки. Алексей схватил их, пробежал глазами по строчкам. Лицо его сначала побледнело, потом налилось тёмным румянцем. В глазах вспыхнуло что-то нехорошее, звериное.
– Бред больной старухи, – прошипел он. – Бред и фантазии. И ты в это веришь?
– Я верю маме.
– Ну и зря.
Быстрым, резким движением он сложил листы вдвое, потом ещё раз – и разорвал их. Раз, другой, не глядя на сестру. Клочки белой бумаги с дрожащими строчками полетели на пол, как снег.
– Вот. Теперь нет никакого письма. Есть факты. Есть завещание, которое мы оспорим. И есть моё предложение. Два месяца, Катя. Деньги или суд. Решай.
Он повернулся к юристу, кивнул в сторону двери. Тот быстро собрал бумаги в портфель.
– Подумай хорошо, – бросил Алексей на пороге, не оборачиваясь. – Семью позорить не стоит. И себя в долги не вгоняй. Я по-хорошему.
Дверь закрылась. Катя стояла посреди комнаты, глядя на рваные клочки на полу. Сердце стучало где-то в горле, в висках. Страх, холодный и липкий, обволакивал душу. Но сквозь него пробивалось другое чувство – жёсткое, остроконечное. Она медленно опустилась на колени и стала собирать обрывки. Каждый клочок. Её пальцы не дрожали.
Страх ещё был. Но он уступал место чему-то новому. Решимости. Он порвал мамино последнее слово. Значит, войны не избежать. Значит, нужно быть готовой.
Она подняла последний обрывок. На нём уцелели всего два слова: «Крепись, доченька».
Катя крепко сжала его в ладони.
Обрывки письма Катя аккуратно сложила в чистый конверт, как священную реликвию. Теперь это был не просто текст, а улика. Улика против собственного брата. Слова «крепись, доченька» звенели в голове навязчивым мотивом, но как именно крепиться — она не знала. Юрист брата говорил уверенно, а её правовой опыт исчерпывался получением посылок на почте.
Она попробовала пойти в контору к нотариусу, который оформлял завещание. Приём вёл его помощник, уставшая женщина за стеклянной перегородкой.
– Да, Дарья Семёновна Михайлова составляла у нас завещание. Всё оформлено в полном соответствии с законом, – монотонно подтвердила женщина, даже не глянув в дело. – У вас на руках есть экземпляр? И свидетельство о праве на наследство вы уже получили?
– Получила, – кивнула Катя. – Но мой брат… Он говорит, что будет оспаривать. Что мама была не в себе.
Помощница нотариуса наконец посмотрела на неё поверх очков. В её взгляде было профессиональное сочувствие, смешанное с усталой предрешённостью.
– Дорогая моя, оспорить завещание можно только через суд. И да, основание – неспособность завещателя понимать значение своих действий. Если у вашего брата есть веские доказательства – медицинские заключения, свидетельские показания о неадекватности, – суд может назначить посмертную психиатрическую экспертизу. Это долго, нервно и очень неоднозначно.
– Но мама была в здравом уме! – вырвалось у Кати. – Она всё понимала!
– Вы это доказывать будете не мне, а судье, – мягко, но твёрдо ответила женщина. – Имейте в виду: если ваш брат подаёт иск, это автоматически накладывает обременение на наследственное имущество. Продать или как-то иначе распорядиться квартирой до решения суда вы не сможете. Советую найти хорошего адвоката. Специалиста именно по наследственным спорам.
Слово «адвокат» звучало так же пугающе и дорого, как «четыре миллиона». Катя вышла на улицу, в ушах гудело. «Обременение», «экспертиза», «свидетельские показания». Мир сузился до этих чужеродных, тяжёлых понятий.
Она села на первую скамейку в сквере и в отчаянии начала листать интернет на телефоне. «Как оспаривают завещания», «Наследственные споры, судебная практика». Статьи пестрели историями о многолетних тяжбах, разоривших всех участников. На сайтах юридических контор улыбались подтянутые мужчины и женщины в строгих костюмах. Цены за «ведение дела» начинались с цифр, равных её годовой зарплате.
Слёзы подступали снова, но теперь это были слёзы бессильной ярости. Алексей знал, на что давит. У него были деньги на юристов, на экспертов, на время. У неё была только эта квартира и работа, на которой она едва могла сосредоточиться.
Вечером в квартире было невыносимо тихо. Она включила телевизор для фона, но тут же выключила – любое веселье из ящика казалось кощунством. Она открыла мамину шкатулку, где та хранила самые важные бумаги: своё свидетельство о браке, их с Катей старые фото, сберкнижку с мизерным остатком. Там же лежала и памятка от нотариуса с перечнем документов для вступления в наследство. На обороте, карандашом, был нацарапан номер телефона и фамилия: «Сергей Петрович Артёмов. По рекомендации Анны Ивановны».
Анна Ивановна была соседкой снизу, они с мамой иногда общались. Значит, мама тоже что-то предполагала, готовилась, узнавала контакты. Эта маленькая находка показалась Кате знаком. Она набрала номер, не надеясь, что кто-то ответит поздним вечером.
– Алло? – ответил спокойный мужской голос, без привычного «слушаю вас» или «юридическая консультация».
– Здравствуйте, это… меня Дарья Семёновна Михайлова рекомендовала. Вернее, её соседка… Анна Ивановна, – растерянно начала Катя.
– Да, я помню. Дарья Семёновна звонила мне незадолго до… Вы, наверное, её дочь?
– Да. Екатерина. Мне очень нужна помощь. Брат хочет оспорить завещание.
– Понятно, – в голосе послышалась лёгкая, но деловая озабоченность. – Слушайте, сейчас поздно, и по телефону такие вещи не обсуждают. Можете завтра в двенадцать зайти в мой офис? Адрес скину вам смс.
На следующее утро Катя отпросилась с работы. Офис адвоката Артёмова оказался не в стеклянно-хромированной башне, а в старом здании в центре, с высокими потолками и скрипучим паркетом. Сама обстановка – потертый, но качественный кожаный диван, стопки дел в картонных коробках, запах старых книг и кофе – внушала не пафос, а странное доверие.
Сергей Петрович оказался мужчиной лет сорока пяти, с внимательными усталыми глазами. Он выслушал её историю, не перебивая, изредка делая пометки в блокноте.
– Первое, – сказал он, когда Катя замолчала, иссякнув. – Перестаньте себя винить и бояться. Ваша мать была полностью дееспособна. Тот факт, что она обратилась к нотариусу сама, детально всё обсудила и оформила, уже говорит в её пользу. Истец, то есть ваш брат, будет нести бремя доказывания её невменяемости. Это сложно.
– Но он говорил что-то про экспертизу…
– Посмертную психолого-психиатрическую экспертизу, – кивнул адвокат. – Суд может её назначить по ходатайству истца. Эксперты будут изучать медицинскую карту, опрашивать свидетелей: родственников, соседей, лечащего врача. Им нужно будет ответить на один вопрос: могла ли Дарья Семёновна в тот день понимать значение своих действий и руководить ими. Ваша задача – найти тех, кто видел её вменяемой и адекватной в тот период. Соседи, друзья, наконец, тот же нотариус и его помощник.
– А письмо? Он его порвал…
– Жаль, что не заверили у нотариуса и не сняли копию. Но даже обрывки – это доказательство. Мы их приобщим. Но ключевое сейчас – свидетели и… возможные мотивы вашего брата. Суд всегда смотрит: кому выгодно? Ему выгодно признать завещание недействительным, чтобы вступить в наследство по закону и получить половину. А был ли у него интерес при жизни матери? Конфликты, просьбы о деньгах, о переоформлении квартиры?
Катя замерла. В голове всплыли строчки из письма: «Он приходил ко мне месяц назад… Просил переписать квартиру».
– Было, – тихо сказала она. – Мама написала, что он приходил, просил квартиру на себя для кредита. И ещё… я точно знаю, что он когда-то брал у мамы крупную сумму. Деньги так и не вернул. Я не знаю, есть ли расписка.
В глазах адвоката что-то оживилось.
– Вот это уже серьёзно. Если мы найдём расписку или хотя бы свидетелей этого долга, мы сможем показать суду его корыстный интерес. Это сильно меняет картину. Он предстаёт не обиженным сыном, а человеком, который пытался завладеть имуществом матери ещё при её жизни и продолжает эти попытки теперь. Это мощный аргумент.
Он отложил ручку и посмотрел на Катю прямо.
– Екатерина, судиться с близким родственником – это тяжёлое, грязное дело. Оно затянет вас на месяцы, будет стоить нервов и денег. Вы готовы к этому? Готовы ли вы увидеть в суде, как ваш брат и его адвокат будут выливать на память вашей матери ушаты грязи, называя её сумасшедшей, а вас – манипулятором?
Катя посмотрела на свои руки, сжатые в белых костяшках. Перед глазами встали обрывки маминого письма, разлетающиеся по полу. И его холодный голос: «Два месяца. Деньги или суд».
Она подняла голову. В её взгляде, впервые за эти дни, не было слёз. Только усталая, выжженная решимость.
– Я готова. Другого выхода у меня нет. Это мой дом. И мама хотела, чтобы он остался мне.
Сергей Петрович медленно кивнул.
– Хорошо. Тогда начнём работать. Первое: соберите все документы, все мамины бумаги. Второе: составьте список всех, кто мог видеть и общаться с матерью в последние полгода. Третье: обыщите квартиру вдоль и поперёк. Ищите любые финансовые документы, связанные с братом. Расписки, записи, старые письма. Всё. Это теперь наша артиллерия.
Выйдя из офиса, Катя не почувствовала радости. Но давящая паника отступила, сменившись другим чувством – концентрацией. У неё появился план. И союзник.
Она шла по улице, и в голове уже складывался список. Марья Петровна, соседка с третьего этажа, лучшая подруга матери. Анна Ивановна снизу. Участковый врач, которая иногда навещала маму. И квартира… Ей предстояло теперь не просто жить в ней, а провести в ней настоящие раскопки. Раскопки собственной, внезапно ставшей враждебной, семейной истории.
Война, о которой писала мама, началась по-настоящему. Но теперь Катя перестала быть только жертвой. Она стала солдатом. Пусть уставшим, пусть не знающим всех приёмов, но солдатом, который решил стоять до конца.
Чёткие инструкции адвоката стали для Кати спасительным якорем в море хаоса. Они заменили паническое бездействие на список конкретных задач. И первой в этом списке стояла Марья Петровна.
Старая соседка жила этажом выше. Именно она, подруга детства мамы, могла знать то, о чём не пишут в официальных бумагах.
Катя отправилась к ней на следующий же день после встречи с адвокатом. На лестничной клетке пахло привычной смесью лаврового листа, старого паркета и слабого запаха лекарств из-за дверей. Она заколебалась перед звонком, внезапно осознав, что впускает постороннего человека в самое больное место своей жизни. Но деваться было некуда. Она нажала кнопку.
Дверь открылась не сразу, послышались медленные шаркающие шаги.
– Кто там? – раздался из-за двери хрипловатый голос.
– Это я, Катя. Дарьина дочь.
Щелчок засова, и на пороге предстала Марья Петровна. Невысокая, сгорбленная годами, но с пронзительными живыми глазами из-под густых седых бровей. Она пристально посмотрела на Катю.
– Заходи, детка. Чайку поставим. Я тебя ждала.
Слова «я тебя ждала» прозвучали как приговор. Значит, все всё понимали. Понимали и молчали.
Квартира Марьи Петровны была зеркальным отражением маминой, только более тёмной и заставленной тяжёлой довоенной мебелью. На столе уже стоял самовар, не электрический, а самый настоящий, и две чашки в подстаканниках.
– Садись, не стой на пороге, – сказала старушка, указывая на стул. – Я видела, как Алексей-то твой приходил с каким-то щёголем. И видела, как ты потом вышла, вся белая как полотно. Думала, зайдёшь. Или позвонишь.
Катя села, сжимая в руках сумочку, словно она могла защитить.
– Он хочет отсудить у меня квартиру, Марья Петровна. Говорит, мама была не в себе, когда завещание писала.
– Ах, не в себе… – старушка фыркнула, наливая чай. Крутой кипяток шипел, попадая на разогретый металл самовара. – Она, может, и слабая была, тело её подводило. А ум и память – яснее нашего с тобой были. До последнего дня она мне по телефону стихи читала, которые в школе учили. Некрасова, помнишь? «Есть женщины в русских селеньях…» Она говорила: «Это про тебя, Марья, про тебя и про нашу Катю».
Катя почувствовала, как в горле снова встаёт предательский ком. Она сглотнула.
– Брат говорит, что я на неё давила. Что это из-за меня.
Марья Петровна отставила чайник и пристально посмотрела на Катю.
– Слушай сюда, девочка. Ты бросила свою жизнь, чтобы за матерью смотреть. А он? Он появлялся раз в полгода, на пятнадцать минут. С подарком каким-нибудь дорогим и ненужным. Чек, чтобы приложить, чтоб все видели, сколько потратил. А в последний раз… – она сделала паузу, её взгляд стал острым. – В последний раз он пришёл без подарка. И не на пятнадцать минут.
Катя замерла, не дыша.
– Когда? Это было… примерно в феврале? – она вспомнила строчки из письма.
– По морозам ещё. Сильный такой, вальяжный зашёл, в дорогом пальто. Я как раз в коридоре лампочку меняла, дверь у меня приоткрыта была. Слышу – он у вашей двери стоит, звонит. Дарья Семёновна открыла. Он что-то буркнул, они зашли. А потом… потом я услышала голоса.
Марья Петровна отхлебнула чаю, её рука слегка дрожала.
– Не разобрать слов, но тон – как ножом по стеклу. Сперва его голос, настойчивый, ровный такой, деловой. Потом твоя мама – сначала тихо, потом громче. И вдруг она, совсем уже криком: «Вон! Вон из моего дома! Денег тебе дала, всё простила, а теперь на дом позарился! На дом, где сестра твоя живёт!» Потом хлопнула дверь, и он вышел. Шёл мимо моей двери – лицо, как из чугуна отлитое. Злой. Страшно злой. Он меня даже не заметил.
В маленькой тёмной кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тихим шипением самовара.
– Он просил её переписать квартиру на себя? – тихо спросила Катя, хотя уже знала ответ.
– Не слышала я этих слов. Но что ещё могло так твою мать взбеленить? Она его, знаешь, как любила… Сыночек, золотой. А тут – крик, позор на всю лестницу. Она потом ко мне приходила, плакала. Говорила: «Представляешь, Марья, он мне заёмные расписки предлагает. Говорит, мама, перепиши на меня, я тебе расписку дам, что я должен тебе стоимость половины квартиры. Как будто я за свою же квартиру у собственного сына в долгах буду». Умная была твоя мать. Проглядела.
Расписки. Слово повисло в воздухе, обретая вес.
– А… а о каких деньгах она говорила? Что она ему раньше давала?
– А это, детка, давняя история, – Марья Петровна вздохнула, и её взгляд ушёл куда-то в прошлое. – Году, наверное, в десятом, когда ваш Алексей свой первый бизнес открывал, магазин этот свой. Ему деньги на первый товар нужны были. Он к матери пришёл. Она тогда ещё работала, пенсию получала хорошую. Отдала ему всё, что скопила, – триста тысяч. По тем временам – огромные деньги. Под честное слово. Без расписки, сама дура, говорила потом. Он клялся, что через год всё вернёт. Не вернул. Ни копейки. Приходил раз, говорил, что дела плохи, всё прогорело. Мать его простила, конечно. Сердце материнское… Но осадок, понимаешь, остался.
Триста тысяч. Для Кати, копившей на новую стиральную машину по тысяче в месяц, эта сумма казалась астрономической. И он её просто… забрал.
– Она искала потом какую-то бумагу? Расписку, которую, может, всё-таки взяла? – спросила Катя, стараясь, чтобы голос не дрожал от внезапно вспыхнувшей надежды.
Марья Петровна нахмурилась, пытаясь вспомнить.
– Копошилась она в своих бумагах, да… после того скандала февральского. Говорила: «Надо всё проверить, всё перебрать». Но нашла ли что – не знаю. Не говорила.
Катя допила чай, который уже остыл. Разговор иссяк. Она поблагодарила Марью Петровну, та взяла её за руку. Кожа на ладони у старушки была тонкой, как папирус, и тёплой.
– Ты держись, Катюша. Не давай себя в обиду. Мать твоя тебе этот дом завещала не просто так. Она тебя одну за человека считала в конце. Ты за него и борись. А я, если что, в суде скажу всё как было. Про крик, про деньги. Всё скажу.
Это обещание было дороже любой расписки.
Вернувшись в свою квартиру, Катя ощутила её по-новому. Это был уже не просто дом, полный боли и воспоминаний. Это было поле битвы. И у неё появился первый свидетель. И зацепка.
Она подошла к маминому старомодному секретеру, тому самому, где лежала шкатулка. Если мама искала бумаги, то начинала бы отсюда. Катя выдвинула ящики один за другим. Пачки писем, открытки к юбилеям, грамоты с работы, технические паспорта на давно несуществующую технику… Она просматривала каждый листок, каждую обёртку. Пыль щекотала нос.
В нижнем, самом глубоком ящике, под стопкой старых фотоальбомов, её пальцы нащупали не дерево дна, а что-то ещё. Картонную папку-скоросшиватель. Катя вытащила её.
На самодельной этикетке, выведенной маминой рукой, значилось: «Алексей. Документы».
Сердце заколотилось где-то в висках. Она открыла папку. Сверху лежали его школьные табели, диплом института, несколько справок. Ничего важного. Она перебирала бумаги, и вдруг между листом с данными о каком-то старом счете и ксерокопией паспорта мелькнул уголок простого тетрадного листа в клетку, сложенного вчетверо.
Катя вытащила его. Развернула.
Лист был старым, пожелтевшим по сгибам. Вверху, неровным, торопливым почерком, который она с трудом узнала как братский, было написано: «Я, Алексей Викторович Михайлов, взял у своей матери, Михайловой Дарьи Семёновны, в долг сумму в размере 300 000 (трёхсот тысяч) рублей. Обязуюсь вернуть деньги в полном объёме к 01.12.2011 г.».
Ниже стояла дата – 2009 год – и подпись.
Ни печати, ни нотариального заверения. Простая долговая расписка. Та самая, в существование которой она уже почти не верила.
Катя сидела на полу у раскрытого секретера, сжимая в дрожащих пальцах этот хрупкий, невесомый листок. Он был почти ничего. Но в её глазах он тяжелел с каждой секундой, превращаясь из бумажки в доказательство. В оружие.
Она не знала, имеет ли эта расписка сейчас какую-то реальную юридическую силу по возврату долга. Но она знала другое. Теперь у неё было неоспоримое подтверждение его корысти. Подтверждение того, что он брал у матери крупные суммы и не возвращал. Что он был должен ей ещё при жизни.
Она аккуратно сложила листок, спрятала его в самую надёжную часть папки. Теперь ей нужно было позвонить адвокату. И найти ещё свидетелей. Война только начиналась, но первая, крошечная победа была на её стороне. Ветер переменился.
Секунды, пока набирался номер адвоката, Катя сидела на полу, прижав к груди папку с распиской. Открытие не принесло радости — лишь леденящее спокойствие, как у человека, нашедшего в тёмной комнате наконец выключатель. Теперь она видела контуры врага.
Сергей Петрович выслушал её скупой, сбивчивый рассказ, не перебивая.
– Сфотографируйте её хорошенько, – сказал он, когда она умолкла. – Крупно, целиком, чтобы все слова и подпись были чётко видны. И пришлите мне на почту. Оригинал никому не показывайте и не отдавайте. Это наш козырь.
– Но она же… она давняя. И не заверенная. Он скажет, что это подделка, или что деньги вернул наличными.
– Пусть говорит, – в голосе адвоката послышалась твёрдая нота. – Его слово против документа. Документ всегда весомее. Цель этой бумаги не взыскать с него долг, хотя мы формально можем заявить это встречным требованием в суде. Цель — продемонстрировать суду его истинное отношение к матери. Он не просто сын, обиженный несправедливым завещанием. Он человек, который уже имел долговые отношения с матерью и не исполнил своих обязательств. Это красноречиво говорит о его моральном облике и, что важнее для суда, о возможных корыстных мотивах. Это подрывает его доверие как истца. Он предстаёт не жертвой, а… вымогателем.
Последнее слово повисло в тишине квартиры, тяжёлое и неотвратимое.
– Встречное требование? – переспросила Катя, плохо понимая юридические тонкости.
– Если он подаёт иск о признании завещания недействительным, мы подаём встречный иск — о взыскании с него долга по этой расписке. Это усложнит ему процесс, затянет его. Судье придётся разбираться не только в вопросе дееспособности вашей матери, но и в финансовых претензиях между членами семьи. Это грязно. И чем грязнее, тем лучше для нас, потому что его картина «обиженного сына» рассыплется в прах.
Катя молча кивала, хотя до конца не осознавала всех ходов. Она доверяла. Это было единственное, что у неё оставалось.
– А что мне делать сейчас?
– Продолжайте искать свидетелей. Тех, кто видел мать в тот день, когда она была у нотариуса. Кто может подтвердить, что она говорила о своём решении. И главное — ждите. Скорее всего, он уже подал иск. Уведомление из суда придёт вам почтой. Как только получите — сразу ко мне. Не паникуйте.
Она не успела ответить. В прихожей раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не двойной, а длинный, нетерпеливый.
– Позже перезвоню, – быстро сказала Катя и положила трубку.
Сердце застучало тревожно. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Алексей. Один. Его лицо было напряжённым, в руках он сжимал тот же портфель.
Катя отступила. Звонок повторился, теперь уже с оттенком ярости.
– Катя, я знаю, что ты дома! Открывай! Надо поговорить без посредников!
Она глубоко вдохнула, представила на мгновение мамино письмо, разорванное на её глазах. И открыла дверь, не отодвигая цепочку.
– Что ты хочешь?
– Открывай нормально, – сквозь зубы сказал он. – Мы не в детском саду.
– Говори отсюда. У меня дела.
Алексей поморщился, огляделся по сторонам, как будто боялся, что его увидят в такой унизительной позе.
– Дела… Твои «дела» уже ко мне в офис добрались. Мне сегодня позвонили. С вопросами.
– Какие вопросы? От кого? – Катя нарочно сделала голос бесстрастным.
– Не прикидывайся! Ты же наняла этого коптилу, Артёмова? Он обзвонил моих старых партнёров, расспрашивает про мои дела образца десятого года! Выкапывает какую-то историю с долгом! Ты совсем охренела? Выносить сор из семьи?
Его голос становился всё громче, в нём звенела неподдельная злоба. Катя почувствовала странное удовлетворение. Значит, адвокат уже начал работу. И это било точно в цель.
– Если это сор, то это твой сор, Алексей. Я просто хочу, чтобы в суде знали всю правду. Не только твою.
– Какую ещё правду?! – он рванул дверь на себя, цепочка натянулась и звякнула. – Ты что, какую-то бумажку нашла? Мама к старости выдумывала всякое! Она могла что угодно написать!
– Речь не о том, что написала мама. Речь о том, что написал ты. Своей рукой.
Наступила тишина. Алексей замер. Его взгляд, яростный и требовательный, на секунду дрогнул, в нём промелькнуло что-то неуверенное, почти испуганное. Он искал её глаза, пытаясь понять, блефует она или нет.
– Ты ничего не нашла, – сказал он, но уже без прежней уверенности.
– Приходи в суд — узнаешь, – тихо ответила Катя и начала закрывать дверь.
– Погоди! – он упёрся ладонью в полотно. – Послушай меня. Ты играешь в опасные игры. Этот твой адвокат — жалкий шизик, который берётся за любые дела, лишь бы заработать на горе людей. Он тебя подставит. Суд — это не библиотека, Катя. Там будут задавать вопросы. Про маму. Про её болезни. Про то, как ты за ней ухаживала и как она от тебя зависела. Там будут говорить, что ты её изолировала, чтобы повлиять на неё. Ты хочешь, чтобы все это слышали? Чтобы соседи, коллеги читали потом в интернете?
Его слова били точно в больное место. Катя сглотнула.
– А ты хочешь, чтобы все узнали, как ты выпрашивал у умирающей матери квартиру? И как ты задолжал ей триста тысяч и не отдал? Что лучше?
Лицо Алексея исказилось. Он отнял руку от двери, отступил на шаг. В его глазах горел холодный, безжалостный огонь.
– Я предлагаю последний раз по-хорошему, – его голос стал тихим и очень чётким. – Ты отказываешься от услуг этого адвоката. Мы договариваемся между собой. Я снижаю сумму. До трёх миллионов. Это по-братски. У тебя есть неделя, чтобы найти деньги. Иначе, клянусь, я не просто отниму квартиру. Я сделаю так, что тебе будет стыдно выйти из подъезда. И твоей покойной мамаше припомню всё, что можно. У неё, поверь, грехов хватает. Ты хочешь посмертного скандала? Нет? Тогда думай.
Он развернулся и быстрыми шагами пошёл к лестнице, не оглядываясь.
Катя закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Колени дрожали. Угроза была уже другой, более изощрённой. Он перешёл от денег к репутации. К памяти о матери. Он знал, где её самое слабое место.
Она медленно дошла до стола, села. Перед ней лежала папка. Она открыла её, снова посмотрела на расписку. Бумага не могла защитить от грязи, которую он обещал вылить. Но она давала силы.
Катя взяла телефон, отправила адвокату фотографии расписки, как он просил. Потом написала короткое сообщение: «Он только что был. Грозит публичной клеветой на меня и на мать, если я не откажусь от ваших услуг и не заплачу три миллиона. Срок неделя».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Классика. Ничего не подписывайте, ни с кем не обсуждайте сумму. Угроза клеветой — это тоже доказательство. Фиксируйте все контакты с ним. Ждём повестку. Держитесь, Екатерина. Первый натиск — самый тяжёлый».
Она положила телефон. «Держитесь». Все твердили это. Мама в письме, соседка, адвокат. Казалось, всё её существование свелось к этому одному слову.
Она подошла к окну. На улице шёл мелкий, назойливый дождь. Тот самый, что шёл в день похорон. Круг замкнулся. Но она была уже не той обессиленной женщиной, которая боялась войти в мамину комнату.
Она была наследницей. И защитницей. И у неё было оружие — хрупкое, бумажное, но оружие.
Завтра она пойдёт к участковому врачу. Потом поедет к нотариусу. Она будет делать то, что сказал адвокат. Шаг за шагом. Камень за камнем.
Война шла на два фронта: в суде и в душе. И на душевном фронте Алексей только что проиграл. Потому что она перестала его бояться. Она начала ему противостоять. И в этом противостоянии родилось нечто новое, чужое для неё прежде чувство — жёсткая, непримиримая воля.
Она взглянула на мамин портрет на комоде.
«Крепись, доченька», — сказали бы с него глаза.
«Я креплюсь, мама, — мысленно ответила Катя. — Я уже почти научилась».
Тишина после ухода Алексея была звенящей и тяжёлой, как свинец. Угрозы витали в воздухе квартиры, смешиваясь с запахом старой мебели и пыли. Слова «посмертный скандал», «стыдно выйти из подъезда» глухо отдавались в висках, но теперь уже не парализовали, а заставляли мозг работать с холодной, почти механической чёткостью.
«Фиксируйте все контакты», — сказал адвокат. Катя взяла обычную школьную тетрадь в синей обложке. На первой странице она вывела: «Хроника». И записала сегодняшнее число, время, суть разговора. «Угрожал публичной клеветой, если не откажусь от адвоката и не заплачу 3 000 000 руб. в неделю. Говорил о «грехах» матери».
Синие строчки на бумаге делали кошмар чем-то осязаемым, документированным. Это помогало.
На следующий день, вернувшись с работы, она нашла в почтовом ящике не обычные счета и рекламу, а простой белый конверт без марки и обратного адреса. Его кто-то подбросил. Внутри лежал один листок, распечатанный на принтере. Ни подписи, ни обращения. Только три строчки, набранные стандартным шрифтом:
«Зачем ворошить прошлое? Ты же умная девушка. Мать болела, многое забывала и выдумывала. Не заставляй людей говорить о ней плохо. Подумай о её покое. И о своём будущем».
Катя медленно опустилась на стул в прихожей. Рука, сжимавшая листок, дрожала, но не от страха, а от ярости. Это был уже не крик, не давление в лоб. Это была тонкая, ядовитая инсинуация. Попытка сыграть на её любви к матери, на желании защитить её память. «Не заставляй людей говорить о ней плохо». Это значило: откажись, или мы сами начнём говорить.
Она сфотографировала листок, отправила адвокату. И снова записала в тетрадь: «Получена анонимная записка с угрозой опорочить память матери».
Телефон молчал. Молчали и соседи. Но атмосфера в собственной квартире изменилась. Теперь, возвращаясь вечером, она машинально проверяла, не следит ли кто, прежде чем вставить ключ в замок. Звонок телефона от незнакомого номера заставлял сердце ёкать.
Через два дня позвонила заведующая библиотекой, где работала Катя. Женщина говорила смущённо, путаясь.
– Катюш, ты знаешь, тут ко мне одна женщина обращалась… Не в службу, так сказать, а лично. Расспрашивала про тебя. Как ты работаешь, часто ли отлучаешься, как ведёшь себя с коллегами. Говорила, что пишет статью о социальной поддержке… но вопросы были странные. Про то, не была ли ты в последнее время нервная, не жаловалась ли на семейные проблемы. Я, конечно, ничего такого не говорила, но… будь осторожна. Выясни, может, кто-то из родни?
Катя поблагодарила, повесила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Он начал. «Сделаю так, что тебе будет стыдно выйти из подъезда». Он исследовал почву, искал бреши. Коллеги, соседи — всё могло стать источником грязи.
В пятницу, выходя из подъезда, она столкнулась с соседкой снизу, Анной Ивановной, которая когда-то дала номер адвоката. Та отвела глаза и пробормотала: «Здравствуй, Катя», — и почти побежала прочь, чего раньше никогда не бывало. Кто-то уже успел поговорить и с ней.
Давление было невидимым, но ощутимым, как повышение атмосферного давления перед грозой. Воздух был насыщен ожиданием удара.
В понедельник утром пришла повестка. Официальный бланк суда. Иск о признании завещания недействительным. Алексей Викторович Михайлов против неё. Дата предварительного слушания через три недели.
С этим документом в руках Катя отправилась к Сергею Петровичу. Его кабинет сегодня казался не убежищем, а командным пунком.
– Стандартная тактика, – сказал адвокат, бегло просмотрев копию иска. – Истец ссылается на преклонный возраст, хронические заболевания, приём сильнодействующих препаратов. Упоминает вашу «изолированность» матери от других родственников. Будет ходатайствовать о назначении посмертной судебно-психиатрической экспертизы. Ничего неожиданного.
– А то, что ко мне на работу приходили, что соседи шарахаются… это он может использовать? – спросила Катя.
– Это не доказательства для суда, но создаёт некий фон. Показывает, что «вопросы» к вам уже есть в обществе. Ему это выгодно. Наша задача — кардинально сменить этот фон. Мы подаём встречный иск о взыскании долга по расписке. И начинаем собирать положительные характеристики на вашу мать. От участкового врача, от нотариуса, от соседей, которые готовы выступить. Мы рисуем портрет: здравомыслящая, волевая женщина, принявшая осознанное решение, и её сын, который имеет к ней материальные претензии и пытается это решение оспорить из корысти.
Он выдвинул ящик стола, достал черновик встречного иска.
– Вот. Вы его подпишете. А теперь главное. Вы психологически готовы к тому, что в суде ваш брат и его юрист будут пытаться вас спровоцировать? Оскорблять память матери, ставить под сомнение ваши мотивы, говорить, что вы «довели мать» до такого решения? Вы должны будете сохранять ледяное спокойствие. Любая ваша эмоциональная вспышка будет использована против вас. Вы сможете?
Катя вспомнила обрывки письма на полу. Вспомнила его лицо у двери. Она медленно кивнула.
– Смогу. Уже почти научилась.
– Хорошо. Тогда идём в наступление. Сегодня же отправляем встречный иск.
Возвращалась она домой с тяжёлой папкой документов, но с ощущением, что наконец-то перестала отступать. Она перешла в контрнаступление. Это знание придавало шагу твёрдости.
Вечером, когда она разбирала покупки на кухне, в дверь снова позвонили. Не короткими нажатиями, а долго, настойчиво, как тогда.
Катя подошла, посмотрела в глазок. Алексей. На этот раз он выглядел не яростным, а усталым, почти измождённым. Эффект был, вероятно, рассчитанным.
Она открыла, оставив цепочку.
– Ну что, получила повестку? – спросил он без предисловий, голос у него был сиплый.
– Получила.
– Катя, давай прекратим это безумие. Я был горяч. Говорил лишнее. Давай сядем и как взрослые люди договоримся. Без адвокатов, без судов.
– У нас не о чем договариваться, – сказала она ровно. – Ты хочешь отнять у меня дом. Я не хочу его отдавать. Всё просто.
– Я не хочу отнимать! – он повысил голос, но тут же взял себя в руки, сделал паузу. – Я хочу справедливости. Половину. Но ладно… Я готов снизить сумму. До двух. До двух миллионов, Катя! Это же почти подарок! Ты сможешь взять ипотеку на свою часть, я знаю, тебя одобрят. Мы закончим это в течение месяца. И все будут спокойны. Никаких грязных разбирательств, никаких сплетен о маме. Она же этого не хотела бы?
Он смотрел на неё умоляюще, пытаясь поймать её взгляд. Это был новый спектакль. Спектакль уставшего, разумного человека.
Катя смотрела на него, и впервые за всё время чётко осознала: она его не знает. Этот человек, её брат, был для неё набором воспоминаний из детства и редких визитов последних лет. Но его душа, его внутренний стержень были ей абсолютно чужды. Он был посторонним. Опасным посторонним.
– Мама хотела, чтобы этот дом был моим, – тихо сказала она. – Она написала это. И я буду делать так, как хотела она. До конца.
Его лицо снова начало меняться. Искусственная усталость сползла, обнажив знакомую холодную злобу.
– До конца? – он фыркнул. – Ты понимаешь, что такое суд? Там будут спрашивать, почему мать, которая всегда любила нас обоих, внезапно лишила наследства одного сына. И ответ будет один: потому что второй ребёнок, дочь, годами её обрабатывала, наговаривала на меня, выжидала момент. Это называется «злоупотребление доверительным положением». Это уголовная статья, Катя! Твой адвокат тебе этого не сказал?
Она не ответила. Просто смотрела на него.
– Хорошо, – он отчеканил, отступая на шаг. – Хорошо. Ты выбрала войну. Не говори потом, что я не пытался по-хорошему. Ты получишь свой суд. Ты получишь такие показания свидетелей, что сама пожалеешь, что родилась. И расписка твоя… – он ядовито усмехнулся. – Думаешь, это что-то доказывает? Я скажу, что отдал эти деньги матери наличными через неделю. Или что это была её добрая воля, подарок. Разберитесь, говорит суд. И пока они разбираются, мы с тобой похороним имя нашей матери в такой грязи, что её отмывать не будут сто лет. Это последнее, что я тебе скажу как брат.
Он развернулся и пошёл прочь. На этот раз Катя не стала ждать, пока он скроется с лестничной клетки. Она закрыла дверь, повернула ключ, щёлкнула защёлкой. Звук был громким и окончательным.
Она подошла к окну. Через минуту он вышел из подъезда, сел в свою иномарку, припаркованную у дома, и резко рванул с места.
Она стояла и смотрела, как задние огни его машины растворяются в вечернем потоке. В груди не было ни страха, ни злости. Была пустота. Тихая, безразмерная пустота, как в квартире после похорон. В этой пустоте отгорела последняя искра надежды на то, что в нём ещё осталось что-то родное.
Он больше не был её братом. Он был Истцом. Противником.
Она вернулась к столу, открыла синюю тетрадь. Записала новую дату, время. «Предлагал 2 000 000 руб. В случае отказа — угрожал подать заявление о злоупотреблении доверительным положением (уголовная статья) и публично опорочить память матери. Считаю наши родственные отношения прекращёнными».
Она перечитала написанное, поставила точку. Затем взяла телефон, написала адвокату короткое смс: «Был с новым предложением. Отказала. Угрожал уголовным делом и публичной клеветой. Готовлюсь к суду».
Ответ пришёл почти сразу: «Хорошо. План не меняется. Завтра начинаем собирать письменные показания свидетелей. Вы всё делаете правильно».
Катя положила телефон. Она подошла к маминому портрету, долго смотрела на знакомые, любимые черты.
– Всё, мама, – прошептала она. – Ты была права. Война. И у нас с ним теперь война не на жизнь, а на смерть. Только не за квартиру. За тебя.
Она погасила свет в гостиной и осталась стоять в темноте, глядя в окно на огни чужого города. Пустота внутри постепенно заполнялась новым, твёрдым содержимым — решимостью солдата, который видит позиции противника и знает, что отступления нет. Только вперёд. Только до конца.
Зал суда напоминал Кате актовый зал в старой школе: высокие потолки, выцветшие голубые стены, запах пыли, лака для дерева и какой-то официальной тоски. Она сидела за столом рядом с Сергеем Петровичем, стараясь держать спину прямо. Прямо напротив, за другим таким же столом, сидел Алексей со своим щеголеватым адвокатом. Брат ни разу не взглянул на неё. Он был сосредоточен на папке с документами, его поза выражала уверенность и лёгкое презрение.
Председательствующий судья – немолодая женщина с усталым, непроницаемым лицом – открыла заседание. Процедура началась с сухих формальностей. Катя слушала, как звучат её имя и имя брата в составе фраз «истец» и «ответчик», и каждый раз внутренне вздрагивала.
Первым заявил ходатайство адвокат Алексея. Он говорил гладко, убедительно, о преклонном возрасте и тяжёлом заболевании Дарьи Семёновны, о её естественной зависимости от дочери, которая осуществляла уход.
– Уважаемый суд, мы просим назначить посмертную судебно-психиатрическую экспертизу, – закончил он, – чтобы установить, могла ли завещательница в момент подписания документа в полной мере осознавать значение своих действий и руководить ими. Только экспертиза может дать объективный ответ, не замутнённый личными пристрастиями и возможным посторонним влиянием.
Сергей Петрович возражал спокойно, ссылаясь на показания участкового врача и нотариуса, которые общались с Дарьей Семёновной в тот период и не наблюдали признаков невменяемости. Но судья, полистав дело, удовлетворила ходатайство. Экспертизу назначили. Катя почувствовала, как под ложечкой заныло. Это была победа Алексея, пусть и промежуточная.
Затем начался допрос свидетелей со стороны истца. Алексей вызвал двоих: дальнего родственника, видевшего маму один раз за последние пять лет на похоронах общего дяди, и соседку снизу, Анну Ивановну. Родственник говорил общими фразами: «Да, показалась слабенькой, замкнутой». Анна Ивановна, избегая взгляда Кати, путаясь, подтвердила, что Дарья Семёновна в последний год редко выходила, и что «Катя, конечно, всё на себе тянула, ей тяжело было». Адвокат Алексея ловко превратил эти слова в доказательство «изоляции» и «физической и психологической зависимости» больной матери от дочери.
Катя сжимала руки под столом, ногти впивались в ладони. Было унизительно и страшно слушать, как из кусочков правды скручивают верёвку, чтобы затянуть ей петлю на шее.
– У вас есть вопросы к свидетелям? – спросила судья, обращаясь к Сергею Петровичу.
– Да, уважаемый суд. К свидетельнице Анне Ивановне.
Адвокат встал, подошёл ближе. Его тон был вежливым, даже сочувствующим.
– Анна Ивановна, вы подтверждаете, что Катерина ухаживала за матерью?
– Да… Да, конечно. Она героически…
– И это было тяжело? Морально и физически?
– Очень тяжело. Дарья Семёновна к концу совсем сломалась…
– Скажите, а часто ли в этот тяжёлый период к Дарье Семёновне приходил её сын, Алексей? Чтобы помочь, поддержать?
Анна Ивановна замерла, её глаза беспомощно метнулись в сторону Алексея, потом в пол.
– Ну… я не знаю… Наверное…
– Вы живёте этажом ниже, ваша дверь выходит прямо на лестничную клетку. Вы не видели, не слышали его частых визитов? Может, он привозил лекарства, продукты?
Свидетельница покраснела.
– Нет… То есть, может, и приезжал… но редко. Очень редко.
– Спасибо. Больше вопросов нет.
Этот короткий диалог был как луч света, пробившийся сквозь тучу. Он не опровергал «изоляцию», но показывал, кто на самом деле изолировал себя.
Потом слово дали Кате. Сергей Петрович задавал вопросы чётко, ведя её по заранее отрепетированной канве: о повседневной жизни с матерью, о её интересах, о том, как и когда она приняла решение о завещании. Катя говорила тихо, но внятно, стараясь не сбиться. Она рассказала о маминой любви к стихам, о её ясной памяти, о том, как та сама назначила день у нотариуса. И о письме.
– Ответчик заявляет, что у неё имеется письмо от матери, подтверждающее её твёрдое намерение, – сказал Сергей Петрович. – Однако оригинал был уничтожен истцом при попытке его предъявить. Мы предоставляем суду его сохранившиеся фрагменты.
Конверт с обрывками передали судье. Та просмотрела их без эмоций и отложила в сторону.
Настал черёд Алексея. Его адвокат встал, поправил галстук.
– Алексей Викторович, как вы можете охарактеризовать ваши отношения с матерью?
Алексей сделал скорбное, но сдержанное лицо.
– Я всегда любил маму. Мы были очень близки. Но в последние годы, из-за её болезни и… определённой позиции сестры, общаться стало сложнее. Меня отдаляли. Я чувствовал, что Катя настраивает мать против меня. Видимо, чтобы единолично распоряжаться её имуществом. Когда я узнал о завещании, я был шокирован. Это было не на маму похоже. Она всегда говорила о справедливости, о том, чтобы детям поровну.
Он говорил убедительно, с дрожью в голосе. Ложь звучала как горькая правда. Катя смотрела на него, и ей было физически плохо.
– А что вы можете сказать о так называемой «расписке», которую предоставляет ответчик? – продолжил адвокат.
– Это частный эпизод из далёкого прошлого, – Алексей развёл руками, изобразив лёгкое недоумение. – Да, я брал у мамы деньги на старт бизнеса. И вернул их. Наличными, в полном объёме. Мама просто не стала этого расписки перечёркивать или рвать. У неё был такой характер – документы на память хранила. Никакого долга не существует. А сейчас эту бумагу пытаются использовать, чтобы очернить меня и отвлечь внимание от главного – от неспособности матери принять взвешенное решение.
Катя не выдержала, пошептала Сергею Петровичу:
– Он лжёт. Он не возвращал.
Адвокат тихо кивнул, положив палец на губы.
Допрос Алексея завершился. Казалось, перевес склонялся на его сторону. Его история была проста и эмоциональна: любящий сын, отстранённый коварной сестрой, потерявший наследство из-за манипуляций с больным человеком.
Судья посмотрела на Сергея Петровича.
– У стороны ответчика есть ещё свидетели?
– Да, уважаемый суд. Вызываю свидетеля защиты – Елену Владимировну Соколову.
Имя прозвучало, как хлопок. Алексей, перелистывавший воду, резко поднял голову. Его лицо, секунду назад такое уверенное, стало сначала недоуменным, затем побелевшим от ярости и невероятного удивления. Он обернулся ко входу.
Дверь в зал открылась. Вошла женщина. Лет сорока, строгая, в элегантном, но неброском костюме. Её походка была собранной, взгляд – прямым и холодным. Она прошла к свидетельскому месту, не глядя на Алексея.
Катя видела эту женщину лишь на старых фотографиях. Елена. Бывшая жена Алексея. Они развелись много лет назад, и мама с грустью говорила, что Лена не выдержала его характера.
– Свидетельница, вас предупредили об ответственности за дачу ложных показаний? – спросила судья.
– Да, предупредили.
– Пожалуйста, расскажите суду, что вам известно по существу данного дела. Что связывает вас с сторонами?
Елена сделала небольшую паузу, её голос прозвучал ровно и чётко, заполнив зал.
– Я была в браке с Алексеем Викторовичем Михайловым в течение семи лет. Развелись мы по моей инициативе. Причина – его патологическая жадность, нечестность в финансовых вопросах и циничное отношение к близким, включая его собственную мать, Дарью Семёновну.
В зале повисла абсолютная тишина. Адвокат Алексея замер с ручкой в руке.
– Можете ли вы привести конкретные примеры, относящиеся к отношениям Алексея Михайлова с матерью? – спокойно спросил Сергей Петрович.
– Могу. Примерно за год до нашей разводки, у Алексея возникли проблемы в бизнесе. Однажды вечером он вернулся домой в очень приподнятом настроении. Сказал, что нашёл «элегантное решение». Он хвастался, что уговорит мать переписать на него её квартиру, чтобы взять под неё крупный кредит и «раскрутить дело». Я возмутилась, спросила, как он может так поступать с больной женщиной и где будет жить его сестра. Он рассмеялся и сказал дословно: «Катя – тряпка. Выселю её, сдавать буду. А мать… мать долго не проживёт, всё равно скоро умрёт, так хоть пользу принесёт». Я тогда впервые по-настоящему его испугалась.
В зале кто-то ахнул. Катя зажала рот рукой. Алексей вскочил с места.
– Она врет! Это месть! Она сволочь, которую я выгнал! – его голос сорвался на крик.
– Гражданин Михайлов, соблюдайте порядок! – резко оборвала его судья, и в её голосе впервые появились нотки раздражения. – Свидетельница, продолжайте.
Елена, не обращая внимания на вспышку, продолжила так же размеренно.
– Тогда его план не удался. Мать, как я потом узнала от самой Дарьи Семёновны, выгнала его. Но в тот вечер дома он ещё говорил другое. Он говорил, что Катя – неудачница, которая «прилипла» к матери, чтобы урвать себе кусок, и что он не позволит этой «дуре» получить хоть что-то». Его отношение к сестре всегда было презрительным. Для него она была не членом семьи, а конкурентом за ресурсы. Я уверена, что его нынешние действия продиктованы не обидой, а той же самой жадностью и желанием наказать сестру за то, что та была ближе к матери.
– Ваша честь! – вскочил адвокат Алексея, бледный. – Это клевета! Показания бывшей жены, мотивированной личной неприязнью, не могут иметь доказательной силы!
– Они имеют силу, как и любые другие свидетельские показания, – парировал Сергей Петрович. – И они прекрасно коррелируют с уничтоженным письмом завещательницы и свидетельскими показаниями соседки о скандале, который имел место. Они раскрывают истинные мотивы истца.
Судья что-то быстро записывала. Алексей сидел, низко опустив голову, но Катя видела, как трясётся его сцепленные на столе пальцы. Аура уверенности, окружавшая его с начала заседания, развеялась без следа. В зале суда теперь витало другое чувство – тяжёлое, неловкое, полное неприязни к тому, кто только что был «обиженным сыном».
Елену отпустили после нескольких уточняющих вопросов. Уходя, она на секунду встретилась взглядом с Катей. В её взгляде не было ни тепла, ни сочувствия. Была лишь холодная констатация факта и капля горького удовлетворения.
Предварительное слушание подходило к концу. Судья объявила перерыв и удалилась в совещательную комнату для вынесения определения по ряду ходатайств.
Алексей, не глядя ни на кого, стремительно вышел в корилор. Его адвокат, хмурый, последовал за ним.
Катя осталась сидеть за столом. Тело вдруг обмякло, будто из него выпустили всю сталь, что держала последние недели. Она дрожала мелкой дрожью.
– Спокойно, – тихо сказал Сергей Петрович, собирая бумаги. – Первый раунд, считайте, за нами. Его образ рухнул. Теперь суд будет смотреть на дело совсем под другим углом. Главное – не ослаблять давление.
Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Перед глазами стояло бледное, искажённое злобой лицо брата. И слова Елены, страшные, леденящие: «Мать долго не проживёт… так хоть пользу принесёт».
Она думала, что он хочет денег. Оказалось, он был способен на большее. На циничный расчёт на смерть собственной матери.
Когда они выходили из здания суда, на крыльце курил Алексей. Увидев их, он швырнул недокуренную сигарету и быстрыми шагами пошёл к ним. Его лицо было перекошено.
– Довольна? – прошипел он, останавливаясь в шаге от Кати, игнорируя адвоката. – Привела свою шлюху, чтобы гадить? Ну молодец. Ты выиграла один бой. Но не войну. Я тебе это припомню. Ты у меня ещё выплачешься.
Сергей Петрович шагнул вперёд, заслонив Кату.
– Гражданин Михайлов, любые угрозы будут зафиксированы и переданы в правоохранительные органы. Рекомендую вам сохранять спокойствие.
Алексей дико усмехнулся, посмотрел на Катю поверх плеча адвоката.
– Победителей не судят, да? Но ты ещё не победила, сестрёнка. Ещё нет.
Он развернулся и ушёл.
Катя смотрела ему вслед, и впервые за всё время её не охватил страх. Его уход был уходом битого человека, который пытается сохранить лицо последними угрозами. В его глазах она увидела не всесильного врага, а загнанного в угол, опасного, но уже проигрывающего зверя.
Она глубоко вдохнула прохладный воздух.
– Что теперь? – спросила она адвоката.
– Теперь мы ждём проведения экспертизы. И готовимся к основным слушаниям. Теперь у нас есть не только бумаги, Екатерина. У нас есть правда. А это сильнее.
Они пошли к машине. Суд был далеко не окончен, но самый тёмный час, кажется, миновал. Тучи над её домом начали расходиться, и сквозь них пробивался жёсткий, неласковый, но настоящий свет. Свет той самой правды, которая, как оказалось, может быть страшнее любой лжи.
Ожидание основного судебного заседания растянулось на несколько долгих месяцев. Экспертиза была проведена. Заключение, объёмное и напичканное специальными терминами, сводилось к сухому выводу: на момент составления завещания Дарья Семёновна Михайлова, несмотря на тяжёлое соматическое заболевание, не страдала психическим расстройством, которое могло бы лишить её способности понимать значение своих действий и руководить ими. Эксперты ссылались на её медицинскую карту, свидетельские показания врача и нотариуса, на логичность и последовательность самого документа.
Это был тяжёлый удар для позиции Алексея, но он не сдавался. Его адвокат, уже без прежней уверенности, строил защиту на второстепенных деталях: якобы на давлении со стороны Кати, на её «эмоциональной зависимости» от матери. Но почва уходила из-под ног. После показаний Елены Соколовой суд смотрел на все его заявления с новой, критической предвзятостью.
Финальное заседание было не таким драматичным, как первое. Оно напоминало медленное, неотвратимое движение жерновов. Стороны представили все доказательства, свидетели подтвердили свои показания. Катя, наученная адвокатом, отвечала на вопросы коротко и по делу, не поддаваясь на провокации. Алексей сидел, отчуждённый и мрачный, почти не участвуя. В его глазах читалось поражение, с которым он ещё не смирился, но уже не мог игнорировать.
Когда судья удалилась для вынесения решения, в зале воцарилась тишина, которую Катя не могла назвать ни спокойной, ни тревожной. Это была пустота истощения. Все слова были сказаны, все аргументы – выложены. Оставалось только ждать вердикта машины правосудия.
Сергей Петрович тихо что-то писал в блокноте. Адвокат Алексея, ссутулившись, листал документы, не видя их. Сам Алексей смотрел в окно, и его профиль казался высеченным из серого камня.
Через сорок минут судья вернулась на место. Зал замер.
– Именем Российской Федерации, – началась её монотонная, уставшая речь. Катя слушала, затаив дыхасть, выхватывая из потока юридических формулировок знакомые слова: «исковые требования… удовлетворить частично… встречные требования…».
Потом прозвучала ключевая фраза, ясная и чёткая:
«…в удовлетворении исковых требований Михайлова А.В. о признании завещания недействительным – отказать полностью. Завещание Дарьи Семёновны Михайловой является законным и подлежит исполнению. Во встречных исковых требованиях Михайловой Е.Д. о взыскании долга по расписке – отказать в связи с истечением срока исковой давности».
Судья продолжала говорить что-то о распределении судебных расходов, но Катя уже не слышала. В ушах гудело. Отказать. Ему отказать. Значит, она выиграла. Квартира оставалась её. Юридически, окончательно.
Она победила.
Ожидаемой радости не было. Не было даже облегчения. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость, будто она только что закончила нести на своих плечах неподъёмный груз и теперь её тело, привыкшее к напряжению, не знало, как жить без этой тяжести.
Заседание было объявлено оконченным. Все поднялись. Алексей, не глядя ни на кого, резко развернулся и первым направился к выходу. Его адвокат, кивнув судье, неспешно последовал за ним.
Сергей Петрович положил руку Кате на плечо.
– Поздравляю, Екатерина. Закон на вашей стороне. Решение вступит в силу через месяц, если он не подаст апелляцию. Но, учитывая обстоятельства, шансов у него практически нет.
– Спасибо, – выдохнула она, и это слово прозвучало пусто. – Спасибо вам за всё.
– Это моя работа. Вы были очень стойкой. Теперь постарайтесь вернуться к нормальной жизни. Это самое сложное после таких процессов.
Он собрал свои папки и ушёл, оставив её одну в почти пустом зале. Нормальная жизнь. Что это теперь такое? Она не представляла.
Она вышла из здания суда. Был прохладный осенний день. Небо затянуто низкой серой пеленой. Алексей нигде не было видно. Он исчез, растворился в городе, как только пересёк порог суда.
Катя пошла пешком. Дорога домой заняла больше часа, но ей нужно было это время. Чтобы остыть, чтобы передохнуть, чтобы попытаться осознать, что теперь всё кончилось.
Она зашла в свою – свою теперь безраздельно и навсегда – квартиру. Тишина встретила её, как всегда. Но сегодня эта тишина была другой. Она не была пустой или скорбной. Она была просто тишиной. Тишиной после битвы. Тишиной выжженного поля, на котором больше не осталось живых противников.
Она прошла в гостиную, села в мамино кресло у окна. Смотрела на знакомый двор, на голые ветки деревьев. Победа. Она отстояла мамин дом. Мамину волю. Она сделала всё, как хотела мама.
Почему же на душе было так пусто и горько?
Она взяла со стола тот самый синий конверт с обрывками письма. Вынула их, аккуратно разложила на столешнице. «Крепись, доченька». Она выполнила этот наказ. Она выдержала. Но цена этой крепости оказалась немыслимой. Ценой стал её брат. Тот мальчик, с которым она когда-то делила детскую, с которым смеялась над глупыми шутками, тот брат, которого она в глубине души, несмотря ни на что, всё эти месяцы жалела. Его больше не существовало. Он умер сегодня в зале суда, как умерла бы часть её самой, если бы она проиграла.
Она подошла к телефону. Долго смотрела на контакты. На номер Алексея, который теперь был просто набором цифр, ведущим к врагу. Потом нашла другой номер. Набрала.
– Марья Петровна? Это Катя. Всё кончилось. Суд был сегодня. Я… я выиграла. Квартира остаётся моей.
На том конце провода повисла пауза, потом послышался глубокий, усталый вздох.
– Знаю, детка. Анна Ивановна от суда прибежала, всем уже рассказала. Ну, слава богу. Значит, так и надо было.
– Марья Петровна… а что теперь? – в голосе Кати прозвучала непрошенная, детская беспомощность.
Старушка помолчала.
– Теперь живи, Катюша. Просто живи. В своём доме. Война кончилась. Теперь надо учиться миру. Самому с собой. Это иногда труднее.
– А он… Алексей…
– Он сделал свой выбор. Ты не виновата. Ты защищала то, что тебе оставили. А он… он выбрал войну и проиграл. Теперь ему с этим жить. А тебе – с твоей победой. Попробуй когда-нибудь… не простить, нет. Простить такое нельзя. Но попробуй отпустить. Не для него. Для себя. Чтобы этот камень с души убрать.
Катя молча кивала, хотя та не могла её видеть.
– Спасибо, что были со мной.
– Иди, дочка. Иди. Надо будет – заходи. Чаю попьём.
Она положила трубку. «Отпустить». Как отпустить часть собственной истории? Как вычеркнуть из жизни человека, с которым связаны первые воспоминания?
Она подошла к окну. Сумерки сгущались, в окнах зажигались огни. В её квартире было темно и тихо. Она не включала свет. Она стояла и смотрела, как день уступает место ночи.
Она выиграла дело. Но мир, который был до этого, мир с братом в нём, пусть и далёким, пусть и не идеальным, – этот мир был разрушен безвозвратно. Она была одна. Совершенно одна в этом выстраданном, завоёванном пространстве.
Она медленно повернулась, прошла в свою комнату. На тумбочке стояла старая фотография. Она, Алексей-подросток и мама с папой, все вместе, на пикнике. Все смеются. Она взяла рамку в руки, провела пальцем по стеклу, стирая невидимую пыль.
Потом поставила её обратно, но уже не на виду, а на книжную полку, в ряд с другими старыми альбомами. Не навсегда. Просто пока.
Она вернулась в гостиную, наконец щёлкнула выключателем. Свет залил комнату, тёплый, жёлтый, уютный. Её свет. В её доме.
Она подошла к плите, поставила чайник. Простая, будничная动作. Первое действие в новой, непривычной, трудной и одинокой, но своей жизни. Битва была выиграна. Теперь предстояло научиться жить с миром. И это, как сказала Марья Петровна, могло оказаться сложнее.
Чайник зашумел, обещая скорое кипение. Катя взяла чашку – одну-единственную. И почувствовала, как где-то очень глубоко, под толщей усталости и горечи, начинает теплиться крошечное, едва уловимое чувство. Не счастья. Не торжества. А тихого, усталого права. Права просто быть здесь. На своём месте.
Она выиграла. И это был только начало.