— Тётя Зина? — выдохнула Вера, не веря своим глазам.
Женщина с сумкой-тележкой у ног расплылась в широкой, немного смущенной улыбке.
— Верочка, родная! Мы к тебе! — радостно воскликнула она, пытаясь обнять племянницу.
— Что вы здесь делаете? — голос Веры прозвучал глухо.
— Мы приехали на заработки, сама знаешь, что в нашей глуши с работой всё хуже и хуже, — начала объяснять Зина, в то время как в дверном проеме возник ее муж, Петя, с огромным клетчатым чемоданом. — Вот мы с Петей решили в Москву податься, денег заработать и Ленке, дочке, помочь. Она же в институте, ей каждая копейка дорога.
Вера молча пропустила их в квартиру. Ее взгляд скользнул по их уставшим лицам, по дешевым сумкам, по всей этой немыслимой рухляди, что теперь заполняла ее идеально прибранный холл.
— А жить… где будете? В Москве ведь расходы большие, — медленно проговорила она.
— Пока у тебя остановимся, — бодро, как нечто само собой разумеющееся, заявила тётя Зина, уже снимая куртку. — А потом что-нибудь придумаем. Мы же, родня, как-никак.
Они прошли в гостиную, и Вера увидела, как их глаза жадно бегают по просторной комнате с высокими потолками. Она знала, что они думают. «Повезло девке, как сыр в масле катается».
Вся родня считала: раз Вере подвернулась такая удача в виде наследства от двоюродной бабушки, то теперь у них есть законное право останавливаться в Москве у Веры, а то и вообще жить сколько душе угодно.
Мысленно она вернулась в тот день семь лет назад, когда все только начиналось. Тогда она приехала в этот город с одной целью — стать врачом. С детства она грезила о том, как будет спасать жизни людей, а потому поступила в медицинский, жила в обшарпанном общежитии, как большинство иногородних студентов, на скромную стипендию и те крохи, что присылали родители.
Помнит тот звонок от мамы. Голос в трубке был взволнованным: «Вера, мне звонила Галина Ильинична. Просит, чтобы ты приехала к ней». — «Мам, я ведь её последний раз видела, когда мне было всего три года! Зачем я ей вдруг понадобилась?» — «Ты права, она всю жизнь ни с кем не общалась, характер ужасный у неё. Но бабуля ведь уже совсем старенькая… Может, надо что-то? Сама она не попросит, гордая. Съезди в выходные, узнай».
Двоюродная бабушка Галина Ильинична. Она жила одна уже давно, практически ни с кем из родственников не общалась, на порог их не пускала, да и сама ни к кому не ездила. Все давно привыкли и не напрашивались, зная — бабуля сразу пошлет, с роднёй она не церемонилась, всегда говорила то, что думает.
В то воскресенье Вера, поколебавшись, купила фрукты, немного сладостей и поехала по адресу, который ей прислала мама. Бабуля жила в сталинке почти в центре. Вера минут пять стояла у подъезда, разглядывая величественную лепнину на фасаде. «Никогда бы не подумала, что Галина Ильинична в таком красивом доме живёт», — подумала девушка.
— Входи! — послышался сухой, проскрипевший голос за дверью, когда она осторожно постучала.
— Я Вера, — сказала она, переступая порог квартиры.
— Я знаю, кто ты. Проходи, только обувь сними прямо у двери, чтобы грязь в дом не нести. А фрукты свои в прихожей оставь, мне нельзя.
Галина Ильинична сидела в инвалидной коляске в гостиной, и в этой старой, некогда тучной, а теперь высохшей женщине не было ничего знакомого.
Вера разулась и прошла на кухню. Бабушка попросила ее поставить чайник. Она не могла скрыть удивления и восторга от высоты потолков, огромных окон, и с нескрываемым интересом рассматривала квартиру, пока не поймала на себе острый, неодобрительный взгляд Галины Ильиничны.
— Мне кое-кто из родни нашептал, что ты на врача учишься, — проскрипела старуха.
— Проучилась уже два курса, но врачом стану не скоро, — робко ответила Вера.
— Это неважно. Переезжай ко мне. Будешь помогать и жить у меня бесплатно. Гораздо лучше, чем в твоём общежитии.
Предложение Галины Ильиничны повисло в воздухе, колючее и безоговорочное, как приказ. И тогда, отведя взгляд в сторону, бабушка начала объяснять, и голос ее, прежде такой твердый, дал трещину.
Она рассказала, как потеряла ступню из-за диабета, этот коварный, невидимый враг, пожирающий ее изнутри, и теперь по хозяйству совсем не справляется. «Чужих не люблю, — проскрипела она, — да и соцработники от меня все сбежали, приходят редко, а те, что являются, только и смотрят, чего бы стащить».
Она жаловалась, что у всех людей из социальных служб руки не из того места растут, а все, кто приходит, только раздражают ее своей показной жалостью. А когда из случайных разговоров с дальними родственниками она узнала, что двоюродная внучка на врача учится, то в ее одинокой крепости блеснул слабый луч, и она решила позвать Веру к себе.
Слушая этот монолог, прерывистый и полный горькой обиды на весь мир, Вере стало до боли жалко эту пожилую, высохшую в своей злобе и немощи женщину, одинокую, как старый дуб на голом утесе. И она, не раздумывая, согласилась. Через пару дней она собрала свои студенческие пожитки в общежитии и переехала к бабушке.
Поначалу отношения у них не складывались, и виной тому был сложный характер Галины Ильиничны, угодить ей было почти невозможно; она критиковала девушку по любому поводу и придиралась к каждой мелочи с завидным постоянством.
— Это тебе не общежитие, милочка, — раздавался ее голос, стоило Вере оставить на столе учебник. — Здесь ничего на виду оставлять нельзя! Если попила чай, чашку сразу мыть надо, вытирать насухо и убирать в шкаф! Я порядок люблю, все поверхности должны быть идеально чистыми, поняла?
Казалось, Галине Ильиничне вечно всё не нравилось: бабуля отчитывала ее, если полотенца в шкафу лежали неровно, если вода в стакане была налита недостаточно, если каша оказывалась переваренной.
Особую страсть она питала к проверке пыли, объезжая комнаты в своем инвалидном кресле и проводя по мебели безупречно белым носовым платком. Она жаловалась на самочувствие, но при этом капризничала и отказывалась принимать лекарства, а если и соглашалась выпить таблетки, то требовала показать коробку, из которой Вера их доставала.
— Мало ли, вдруг отравить меня надумала, — бросала она, и в ее глазах читалась не шутка, а настоящая, живая подозрительность.
Но Вера была очень терпелива, она, стиснув зубы, старалась не обращать внимания на ворчание и колкости, убеждая себя, что большинство ее будущих пациентов — пожилые люди, вот и решила, что для нее это станет отличной практикой, чтобы научиться не брать на свой счет придирки и жалобы больных пенсионеров.
Всю работу по дому она взяла на себя, безропотно переделывала, если бабушке что-то не нравилось, и с вежливой, вымученной улыбкой реагировала на бесконечное ворчание. И постепенно, капля за каплей, претензий становилось всё меньше, а отношения, похожие на промерзшую землю, начинали потихоньку оттаивать и налаживаться.
— Я сама мечтала стать врачом, — сказала как-то Галина Ильинична за вечерним чаем, и голос ее смягчился, став почти задумчивым. — Так и представляла, как надеваю белый халат и спасаю жизни.
— А почему не стали? — осторожно спросила Вера.
— Времена другие были. Родители заставили научиться шить и пойти на фабрику. «Там перспективы лучше, — сказали, — врачи получают копейки, а мы и так жили небогато».
Вот и пошла, чтобы семье помогать. А потом замуж вышла… Как замуж вышла, так всё и изменилось. За Иваном я была как за каменной стеной. Жаль только, что деток у нас так и не появилось…
А как его не стало, так все эти «родственники» только за его деньгами и обращались. Видишь, какие хоромы мне от мужа достались? Вот я и прогнала всю родню, никого к себе не пускала, чтоб не кормить этих паразитов.
Вера с интересом слушала истории старой женщины, и сама, в ответ, стала читать ей лекции вслух, когда готовилась к экзаменам, потому что бабушке, жадно впитывающей каждое слово, было крайне любопытно хоть как-то, хоть краешком души, прикоснуться к той медицине, что когда-то прошла мимо нее.
И вот так, за чтением медицинских учебников и рассказами, они и проводили долгие зимние вечера, и Вера с изумлением заметила, как постепенно оживала бабуля, как смягчались ее черты, и она стала больше общаться уже без прежней едкой колкости и постоянных жалоб, открываясь как прекрасный цветок после долгой спячки.
Вера успела много узнать о ее непростой жизни и теперь даже жалела, что, будучи маленькой, так редко ее видела, что между ними выросли годы молчания и непонимания.
Однажды вечером Галина Ильинична неожиданно положила на стол толстую папку с бумагами и сказала тихо, но очень четко: «Квартиру свою хочу тебе оставить. Вот бумаги, не оформила пока, всё руки не доходили, да и некогда было».
Она покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. «Удивительно, сколько сейчас услуг для пожилых людей, кто хочешь на дом придёт, жаль, что я сама ходить перестала, много возможностей упускаю».
— Да вы что?! Мне не нужно! — Вера от неожиданности поперхнулась чаем. — Да и к чему такая спешка?
— Не будь дурой, квартира всем нужна, — отрезала старуха, и в ее голосе вновь зазвучали знакомые стальные нотки.
Она заставила Веру забрать бумаги и спрятать их в шкаф, вместе с документами девушки, а потом, откинувшись на спинку коляски, стала рассказывать, как от наглых родственников избавляться, методично и без сантиментов.
«Не сделаешь, как я говорю, будешь жить у себя, как в общежитии, вся родня тебе быстро на шею сядет», — повторяла Галина Ильинична весь вечер, словно чувствовала, что это ее последние наставления, что больше внучку не увидит.
В эту же ночь она тихо умерла во сне.
Вера, ошеломленная и осиротевшая, сама организовала похороны, сообщив всем родственникам, но, следуя советам бабушки, ни на кого не рассчитывая. Перед смертью Галина Ильинична рассказала Вере, где хранит деньги на этот случай, и оказалась права — почти никто из родни не приехал, и помощь не предлагал. А едва Вера вступила в наследство, как телефон разрывался от звонков.
— Верочка, мы хотим к тебе приехать на лето, Москву посмотреть! — голоса в трубке звучали сладко и заискивающе.
Вся родня рассчитывала, что молодая и добродушная Вера не откажет, что характер у нее не такой, как у покойной стервы Галины Ильиничны. Но Вера, вспоминая наказы бабушки, всем отказывала, не церемонясь.
«Нет, остановиться у меня нельзя, и точка!» — говорила она твердо.
Тогда ее тётя Зинаида Ивановна, та самая, что сейчас сидела на ее кухне, решила действовать нагло — приехать с мужем без предупреждения, рассудив, что одно дело — по телефону отказать, а другое — на порог не пустить.
И вот, глядя на их уставшие, но полные надежды лица, Вера вспомнила последние уроки бабушки о том, как от родственников-халявщиков избавляться.
— Раз так, то я только рада, что вы у меня поживете, — сказала Вера тёте Зине после ужина, изображая на лице светлую улыбку. — Сейчас отдыхайте с дороги, а завтра уж поболтаем.
— Спасибо, Верочка! Как хорошо, что теперь есть у кого пожить в Москве! — просияла тетка.
Утром Вера разбудила родню в шесть часов, бодро объявив, что привыкла так рано вставать, потому что на учёбу нужно ехать. Она приготовила скромный завтрак, налила чай и, словно между делом, достала те самые бумаги из небольшого шкафчика на кухне. Родственники недовольно, сонно наблюдали за ней, потому что рассчитывали выспаться, а потом погулять по Москве, но покорно пришли на кухню завтракать.
— Вы меня просто спасли своим приездом, — затараторила Вера, делая широкие глаза. — Я как в наследство вступила, так столько проблем навалилось! Квартира большая, за коммуналку огромные счета приходится платить, со дня на день обещают отключить электричество и воду…
— Верочка, а ты что же, давно не платишь?! — у тёти Зинаиды глаза на лоб полезли.
— А с чего платить-то, тётя Зина? — Вера развела руками, и в ее глазах играла неподдельная, искренняя тревога. — Я всего лишь студентка. Того, что родители присылают, хватает только на еду, и то иногда приходится питаться чем попало. Хорошо, что теперь вы здесь жить будете, поможете мне долги за коммунальные выплатить! — она, посмотрела на них с таким наивным, полным надежды выражением, что тетка невольно отвела взгляд. — А ещё продуктов купите побольше, а то у меня одни консервы и макароны, да и то мы с вами уже последние съели.
Вера, суетясь на кухне и собирая свои учебники, продолжала с жаром живописать тётке, как невыносимо тяжело жить в Москве одной, как всё дико дорого, и на одну стипендию с помощью родителей не прожить, не выкрутиться.
— Хорошо хоть вы, Зинаида Ивановна, с мужем приехали, а то мне, наверное, совсем туго пришлось бы, — вздохнула она, закатывая глаза к потолку. — Как же я вам всё-таки рада! Может, ещё и телевизор новый купите? А то этот, бабушкин, уже десять лет как сдох.
— А ну, это мы вечером обсудим, хорошо? — перебила ее тетка.
— Хорошо, — покорно согласилась Вера. — А ещё постельное надо новое прикупить, а то я вам бабы Гали, покойницы, постелила, хорошо, что хоть постирать заранее успела… — девушка задумалась, словно перебирая в голове бесконечный список нужд, пока родственники молча и напряженно переглядывались через стол. — Ладно, вечером скажете, сколько можете мне выделить.
Она быстро переоделась, схватила тетради для лекций и, подходя к двери, оставила ключи на тумбочке.
— Ключи вам оставлю, чтобы вы продуктов купили, — бросила она через плечо. — Вы уж берите побольше, про запас.
— Хорошо, Верочка, — голос тети Зины прозвучал глухо.
На лице Зинаиды Ивановны застыла полная растерянность, когда Вера уже в дверях внезапно обернулась, с наигранным смущением потупив взгляд.
— Ой, тётя Зина, а можете мне ещё прямо сейчас, с собой, немного денег дать? А то мне в университете даже перекусить не на что…
— Верочка, у нас наличных совсем нет! — почти взвизгнула женщина, инстинктивно хватая свою сумку.
— Ну ладно, ничего страшного, — Вера махнула рукой, изображая легкое разочарование. — Вечером вместе в банкомат сходим.
Весь день, готовясь к семинару, Вера с улыбкой вспоминала ошеломленное выражение лиц своих родственников и мысленно благодарила бабушку за ее хитрый, безошибочный план, понимая теперь, что та была абсолютно права: все они хотели приехать пожить на халяву, но помогать, по-настоящему помогать, никто из них не собирался.
Вернувшись домой вечером, она застала родственников в полном параде, собранных и готовых к бегству. В прихожей стояли их чемоданы. Зинаида Ивановна, красная и потная, начала путано извиняться, что они с мужем не могут остаться и им срочно, вот прямо сейчас, нужно уехать.
Вера изобразила полнейшее удивление и сделала вид, что глубоко расстроена.
— Как же так? — воскликнула она, и в голосе ее задрожали искренние слезы обиды. — Даже коммуналку не заплатите? И сантехнику не поменяете? Тетя, это же не по-людски! Мы же всё-таки не чужие люди! Ну хоть десять тысяч оставьте на продукты, а то я смотрю, вы так ничего и не купили!
Зинаида Ивановна помялась, покраснела еще пуще и, торопливо порывшись в кошельке, почти всучила племяннице тысячную купюру, позабыв, что утром клялась полным отсутствием наличных.
— Маловато-то, конечно, но всё равно спасибо, — с грустью проговорила Вера, ловко забирая деньги. — В следующий раз, когда соберетесь, хотя бы двадцать-тридцать тысяч приготовьте на первое время. А лучше пятьдесят, — по-деловому посоветовала она.
На прощание добавила она, провожая их до лифта: — И передайте остальным родственникам, как сильно мне материальная помощь нужна. Можете даже не приезжать, а по-родственному, на карту перечислить!
Родня начала прощаться впопыхах, почти бегом устремляясь к кабине лифта, пока расторопная племянница не потребовала чего-нибудь еще, более существенного и невозвратного.
С тех пор к ней никто из родственников пожить не просился.