Чёрный «Мерседес» остановился у покосившегося дома на окраине Саратова. Водитель открыл заднюю дверь, и на размокшую от осеннего дождя дорогу ступила женщина в дорогом пальто. Следом вышел мужчина – высокий, уверенный, в костюме, который здесь, среди облупившихся пятиэтажек, смотрелся как из другого мира. Местные бабульки на лавочке замерли с семечками в руках. А двое приезжих смотрели на облупившуюся дверь подъезда так, будто видели за ней что-то, чего другие не могли разглядеть.
– Это здесь, – тихо сказала женщина.
Мужчина кивнул. Двадцать лет он шёл к этой двери. И последние полгода – уже не верил, что дойдёт.
***
...В ту зиму снег валил не переставая. Волгоград утопал в сугробах, а мороз пробирал до костей. Антонина Павловна работала уборщицей в продуктовом магазине на окраине – драила полы, выносила мусор, иногда помогала на разгрузке. Платили копейки, но она держалась за это место мёртвой хваткой.
Магазин был в пяти минутах от её коммуналки – не нужно тратиться на автобус. Хозяин разрешал забирать просрочку – хлеб, который не продался, помятые консервы, подгнившие овощи. Для Антонины это было не унижение, а спасение. На свою пенсию она не могла позволить себе даже молоко. А здесь – хоть что-то в холодильнике. И главное – тепло. Зимой в её комнате батареи едва грели, а в магазине топили хорошо. Иногда она специально задерживалась допоздна, чтобы согреться, прежде чем идти домой.
Найти другую работу в её возрасте и с её здоровьем было невозможно. Она понимала это каждой клеточкой тела. Этот магазин – её единственная ниточка. Оборвётся – и всё.
В тот вечер она вышла выбросить коробки и услышала странный звук. Не сразу поняла – то ли кошка, то ли показалось. Подошла к мусорному баку и замерла.
Двое детей рылись в ящиках из-под продуктов. Мальчишка лет двенадцати – худой, с острыми скулами, в куртке не по размеру, из которой торчали тонкие запястья. Рядом стояла девочка, совсем маленькая. Тонкие косички выбивались из-под драного платка. Она прижимала к груди банку из-под тушёнки.
Антонина смотрела, и горло перехватило.
Она повидала всякое. Девяностые не щадили никого. Но это… Дети. Совсем дети.
– Эй, – окликнула она негромко.
Мальчишка дёрнулся, схватил сестру за руку. Глаза – затравленные, взрослые.
– Стой. Не трону.
Она присела на корточки, чтобы оказаться вровень с ними. Девочка спряталась за брата, выглядывая из-за его плеча.
– Холодно, – сказала Антонина. – Замёрзли небось. Пойдёмте, погреетесь.
Мальчишка смотрел недоверчиво. Но девочка уже дрожала так, что зубы стучали – мелко, часто, как горох по крышке.
– Не бойтесь, – Антонина протянула руку. – Я не обижу.
Мальчик помедлил. Потом коротко кивнул.
Подсобка была крошечная – три шага на четыре. Швабры в углу, вёдра, коробки с моющими средствами, старый стол и два ящика вместо стульев. Пахло хлоркой и сыростью. Но батарея под подоконником грела, и после улицы это казалось раем.
Антонина усадила детей на ящики. Достала термос – она всегда брала с собой чай, горячий, сладкий, с сушками. Налила в крышку, протянула девочке.
– Пей. Только не торопись, обожжёшься.
Девочка обхватила крышку обеими ладонями. Ладони были красные, с цыпками, с обломанными ногтями. Она пила, зажмурившись, и по щекам текли слёзы – то ли от тепла, то ли ещё от чего.
Антонина достала из сумки хлеб и варёную картошку – это был её ужин, она готовила с вечера на два дня. Положила на стол.
– Ешьте.
Они ели жадно, давясь, почти не жуя. Мальчик отламывал куски хлеба и отдавал сестре, а сам подбирал крошки со стола. Девочка запихивала картошку в рот целиком, и щёки у неё раздувались.
Антонина смотрела и молчала. Подвинула к ним остатки.
– Как зовут-то вас?
– Костя, – буркнул мальчишка с набитым ртом. – Это Алёнка. Сестра.
– А родители где?
Он не ответил. Только отвёл глаза и стиснул кулаки под столом.
– Нету, – сказала вдруг девочка. – Мамка умерла. А папки не было.
Антонина кивнула. Больше не спрашивала. И так всё было понятно. Девяностые выплёвывали таких детей на улицу пачками – ничьи, ненужные, забытые.
С того вечера Антонина стала приносить им еду каждый день. Оставляла дверь подсобки незапертой, чтобы они могли зайти погреться, пока магазин закрыт. Приносила из дома старые тряпки – постелить на пол. Однажды выпросила у соседки детские носки и варежки, сказала – для племянника. Отдала Алёнке.
Девочка смотрела на варежки так, будто это было сокровище. Красные, вязаные, с белым узором. Она гладила их и не решалась надеть.
– Надевай, – сказала Антонина. – Для того и дарю.
Алёнка натянула варежки и прижала ладони к щекам.
– Тёплые, – прошептала она. – Тётя, а вы добрая. Почему?
Антонина погладила её по голове. Волосы были спутанные, давно не мытые.
– У меня своих нет, Алёнушка. А вы – ничьи. Значит, мои.
Она сама не знала, когда стала думать о них как о своих. Может, когда Алёнка впервые назвала её тётей Тоней. Может, когда Костя однажды вечером сказал глухо, не глядя в глаза: «Спасибо, что не прогнали». Она ведь понимала: забрать их к себе официально не сможет. Какое там усыновление – ни денег, ни документов, ни здоровья. Но хоть так. Хоть накормить. Хоть согреть.
***
Шли недели. Дети привыкли к ней, оттаяли. Алёнка начала улыбаться – застенчиво, одними уголками губ. Костя иногда помогал таскать коробки после разгрузки, хотя его никто не просил.
– Не надо, – говорила Антонина. – Отдыхай.
– Я хочу, – отвечал он упрямо. – Вы нам помогаете. И я помогу.
Ему было двенадцать. А он говорил как взрослый. Как человек, который слишком рано понял, что в этом мире ничего не дают просто так.
Геннадий Аркадьевич, хозяин магазина, заметил детей не сразу. А когда заметил – побагровел.
Он был из тех, кого в те годы называли «новыми русскими». Малиновый пиджак остался в прошлом, но золотая печатка на пальце и тяжёлый взгляд никуда не делись. В бизнес он пришёл из торговли, а в торговлю – из фарцовки, и методы у него остались соответствующие. Поставщиков прижимал, работников гонял, налоги считал личным оскорблением. Магазин приносил хорошие деньги, и Геннадий Аркадьевич твёрдо знал: это его территория. Его правила.
– Это что такое? – рявкнул он, распахнув дверь подсобки.
Костя и Алёнка сидели на ящиках. На столе – недоеденный хлеб, кружка с чаем. Алёнка вздрогнула, прижалась к брату.
– Дети это, – тихо сказала Антонина, загораживая их собой. – Беспризорные. Я им поесть даю.
– Поесть? На мои деньги?
– На свои. Из дома приношу.
Геннадий скривился. Оглядел детей, как оглядывают грязь на ботинках.
– Мне плевать, откуда приносишь. Они покупателей отпугивают. У меня приличный магазин, а не ночлежка. Чтоб я их больше не видел.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Антонина молчала. А на следующий день снова принесла детям еду.
Неделю спустя Геннадий вызвал её в кабинет. Кабинетом он называл каморку за складом – стол, стул, сейф, календарь с голой девицей на стене.
– Слышь, Павловна, – сказал он, не предлагая сесть. – Я человек терпеливый. Но ты меня достала.
Антонина стояла молча, сцепив руки.
– Эти твои побирушки – мне как кость в горле. Вчера покупательница жаловалась: выхожу, говорит, а у входа двое оборванцев. Испугалась. Может, думает, ограбят. Думаешь, она ещё придёт?
– Они не грабят. Они дети.
– Мне без разницы. Они мне убыток. А убыток – это моя проблема. И я её решу.
Он побарабанил пальцами по столу.
– Значит, так. Или эти побирушки исчезают – или ты. Выбирай.
Антонина смотрела на него. На золотую печатку, на сытое лицо, на маслянистые глаза. Он ждал, что она испугается. Она всегда пугалась. Всю жизнь пугалась – начальников, мужа-пьяницу, соседей, участкового. Она привыкла бояться.
Но сейчас – не боялась. Странно. Ничего не чувствовала, кроме усталости.
– Значит, работа, – сказала она.
– Чего?
– Значит, ухожу.
Геннадий даже опешил.
– Ты сбрендила, что ли? Куда пойдёшь? Тебя никто не возьмёт. Ты старая, больная, никому не нужная. Я тебе одолжение делаю, что держу!
– Спасибо за одолжение, – сказала Антонина ровно. – Не надо больше.
Она развернулась и вышла. В кармане у неё лежало всё, что имела: тридцать рублей и проездной на автобус.
Жить было негде. Вернее, было – та же комната в коммуналке, восемь квадратных метров на всё про всё. Но теперь в этих восьми метрах их стало трое.
Антонина привела детей к себе в тот же вечер. Соседка Зинаида Степановна, увидев их в коридоре, округлила глаза.
– Павловна, это ещё что?
– Племянники, – соврала Антонина. – Погостить приехали.
– Какие ещё племянники? У тебя отродясь родни не было!
– Были. Из Саратова.
Зинаида поджала губы, но промолчала. В коммуналке не принято было лезть в чужие дела слишком глубоко. Каждый выживал как мог.
Комната была крошечная. Железная кровать с панцирной сеткой, комод, стол, два стула. Обои – в цветочек, выцветшие, местами отклеившиеся. Окно выходило во двор-колодец, света почти не было. Батарея еле тёплая – приходилось затыкать щели в рамах тряпками.
Антонина постелила детям на полу, рядом с кроватью. Достала из комода всё, что могло сойти за матрас: старое пальто, одеяло, которое берегла для особых холодов. Сверху накрыла ещё одним одеялом – тем, под которым спала сама.
– А вы как же? – спросил Костя.
– Я на кровати. Мне хватит.
– Вам же холодно будет.
Антонина махнула рукой.
– Я привычная.
Алёнка легла первая, свернулась калачиком. Костя лёг рядом, обнял сестру, прижал к себе. Так они всегда спали на улице – чтобы теплее.
Антонина выключила свет. Село на край кровати, глядя в темноту.
– Тётя Тоня, – прошептала Алёнка.
– Что, деточка?
– А мы теперь тут будем жить?
Антонина помолчала.
– Пока – да.
– А потом?
– Потом посмотрим.
Тишина. Только за стеной храпел сосед, да капала вода из крана на кухне – мерно, монотонно.
– Тётя Тоня, – снова голос Алёнки, уже совсем сонный.
– Да?
– Спасибо.
Антонина сглотнула комок в горле.
– Спи, Алёнушка. Спи.
Утром она проснулась рано, по привычке. Посмотрела на детей – они ещё спали, прижавшись друг к другу. Лица у них были спокойные. Впервые за долгое время – спокойные.
Антонина тихонько встала, стараясь не скрипеть половицами. Пошла на общую кухню, поставила чайник. В голове было пусто и ясно. Работы нет. Денег нет. Еды – на два дня. А у неё на руках двое чужих детей.
И странное дело – страха не было. Было что-то другое. Что-то, чего она не чувствовала много лет.
Нужность.
***
Дни потянулись один за другим. Антонина перебивалась случайными заработками: мыла подъезды, помогала соседке торговать на рынке. Платили гроши, но на хлеб и картошку хватало. Детей она прятала – не выпускала на улицу без нужды, не разрешала шуметь. Соседи по коммуналке косились и ворчали, но пока терпели.
По вечерам они сидели втроём в маленькой комнате. Антонина штопала носки при свете тусклой лампы. Костя делал уроки – она достала откуда-то старые учебники, сказала: учись, пригодится. Алёнка рисовала на обрывках газет цветными карандашами – их подарила соседка, у которой внуки выросли.
– Тётя Тоня, – спрашивала Алёнка, – а вы тоже в школу ходили?
– Ходила. Давно, правда. Ещё при Сталине.
– А что рисовали?
– Домики. Деревья. Как все.
– А можете мне показать?
Антонина брала карандаш, рисовала на газете кривоватую ёлку. Алёнка смотрела серьёзно, потом пририсовывала рядом солнышко.
– Вот. Теперь хорошо.
Костя поднимал глаза от учебника, смотрел на них и молчал. Иногда в его взгляде мелькало что-то такое, чего Антонина не могла разобрать. То ли благодарность, то ли страх. То ли и то, и другое.
Однажды вечером он сказал:
– Тётя Тоня. Вам из-за нас плохо.
– С чего ты взял?
– Вы работу потеряли. Соседи ругаются. Денег нет.
Антонина отложила штопку.
– Слушай меня, Костя. Слушай и запоминай. Мне шестой десяток. Мужа нет, детей нет, родни нет. Я всю жизнь одна. И всю жизнь думала: зачем живу? Для кого?
Она помолчала.
– А теперь знаю. Для вас.
Костя отвернулся. Но она успела заметить, как блеснули у него глаза.
Геннадий Аркадьевич не забыл про детей. Он вообще не умел забывать то, что его раздражало.
Дело было не только в покупательнице, которая испугалась. Дело было в принципе. Эта старуха – уборщица, никто, пыль под ногами – посмела ему перечить. Посмела выбрать каких-то беспризорников вместо его работы. Посмела уйти с гордо поднятой головой.
Геннадий не терпел, когда ему перечили. Особенно – те, кто ничего собой не представлял.
Однажды утром он приехал к участковому.
– Слушай, – начал он. – Тут такое дело. У меня рядом с магазином бомжи завелись. Дети, двое. Шастают, воруют, покупателей пугают.
– Беспризорники?
– Они самые. Я бы сам разобрался, но… Сам понимаешь. Дети всё-таки. Не хочу мараться. Ты бы занялся, а? По закону там, как положено. Пусть их куда надо заберут.
Участковый кивнул.
– Разберёмся.
Через неделю к коммуналке подъехала милицейская машина.
Антонина как раз вышла в магазин за хлебом. Когда вернулась – увидела, как Костю и Алёнку ведут к машине. Двое милиционеров, хмурые, казённые. Девочка плакала навзрыд. Мальчик шёл молча, стиснув зубы.
– Стойте! – Антонина бросилась к ним, выронив сумку. – Куда вы их? Что делаете?
– Гражданка, не мешайте. Беспризорных – в приют. По закону.
– Какой приют? Они со мной живут! Я за ними смотрю!
Милиционер посмотрел на неё устало.
– Вы им кто? Мать? Опекун? Документы есть?
Документов не было. Ничего не было.
– Тётя Тоня! – закричала Алёнка, вырываясь. – Тётя Тоня, я не хочу!
Костя обернулся. Лицо у него было белое, неподвижное. Только глаза – живые, горящие.
– Я тебя найду, – сказал он сестре. Голос не дрогнул. – Слышишь? Найду. И тётю Тоню найду. Мы вернёмся.
Их затолкали в машину. Алёнку – на заднее сиденье, Костю – вперёд. Двери захлопнулись.
Антонина стояла на тротуаре и смотрела, как машина уезжает. По щекам текли слёзы, а она даже не замечала. Рядом топтался участковый, что-то говорил про «так лучше для всех» и «в детдоме накормят». Она не слышала.
Машина свернула за угол. Исчезла.
Позже узнала: детей разлучили. Мальчика отправили в интернат, девочку – в детский дом. В разные города. Почему – никто не объяснил. Бумаги, места, квоты. Какая разница. Главное – порядок.
Соседка по коммуналке рассказала, что Геннадий Аркадьевич хвастался в магазине: это он позвонил куда надо, это он «решил вопрос». Участковому пожаловался, говорят. Ну и правильно, нечего всякому сброду под ногами путаться.
Антонина слушала и молчала. Ненавидеть не было сил. Только пустота. Огромная, ледяная пустота.
Она так и не смогла их забыть. Каждую зиму, когда начинались морозы, думала: а где сейчас Костенька? А Алёнушка? Тепло ли им? Сыты ли? Помнят ли её?
Годы шли. Антонина старела, болела, еле сводила концы с концами. Пенсия была нищенская. Комната в коммуналке разваливалась, а потом и вовсе – дом расселили. Перебралась в другой город, без прописки, без документов. Она не жаловалась. Привыкла не жаловаться.
Иногда доставала из шкафа старую фотографию – единственную, что осталась. На ней она сама, моложе на двадцать лет, а рядом двое детей. Костя смотрит исподлобья, Алёнка прижимается к её боку. Снимала соседка на дешёвый фотоаппарат, за неделю до того, как их забрали.
– Живы ли вы, – шептала Антонина, глядя на фотографию. – Хоть бы живы были.
Костя выжил. В интернате было тяжело – дрался, огрызался, дважды сбегал. Его возвращали, наказывали, снова запирали. Но он не сломался. Внутри горело то, что не давало сдаться: обещание. Он обещал сестре. Он обещал себе.
После интерната пошёл в армию – там хотя бы кормили и давали крышу над головой. Отслужил, вернулся в мир, который за эти годы изменился до неузнаваемости.
Девяностые кончились, началось что-то новое. Костя брался за любую работу. Грузчик на рынке – таскал ящики с овощами, пока не отваливалась спина. Охранник в ночном магазине – сутки через двое, зато можно было спать урывками между сменами.
Потом подвернулась «газель» – старая, разваливающаяся, с дырой в полу, которую он заткнул куском фанеры. Возил всё: мебель, стройматериалы, чей-то хлам с квартиры на дачу. Спал по четыре часа, ел что придётся, каждую сотню откладывал в жестяную банку под кроватью.
Шли годы. Одна «газель» превратилась в две. Потом появился склад – крошечный, на окраине, почти сарай. Потом ещё один. Костя сам не заметил, как из водителя стал хозяином. Небольшая фирма, пять машин, десяток работников. Выбрался.
Он не забыл ни на день. Искал сестру – по базам, по соцсетям, по запросам в архивы. Ничего. Как в воду канула.
И вот однажды вечером, листая ленту в интернете, увидел фотографию. Женщина в белом халате на фоне частной клиники. Подпись: «Алена Воронова, врач-терапевт».
Воронова. Их фамилия.
Он смотрел на лицо и не мог поверить. Глаза. Те самые глаза – тёмные, внимательные. Только теперь в них не было страха. Была спокойная, мягкая сила.
Алёнка.
Он написал ей в тот же вечер. Ответ пришёл через час – сначала недоверчивый, потом взволнованный, потом… Потом они разговаривали по телефону до четырёх утра.
Через неделю он стоял у входа в клинику. Сердце колотилось так, что слышно было, наверное, на весь двор. В руках – дурацкий букет, купленный в ларьке у вокзала. Он не знал, зачем купил. Просто не мог прийти с пустыми руками.
Двери открылись. Вышла женщина в белом халате – усталая после смены, с сумкой через плечо. Огляделась, увидела его. Замерла.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Он искал в её лице ту маленькую девочку с косичками. Она – того мальчишку с острыми скулами и взрослыми глазами.
– Костя? – голос у неё дрогнул.
Он хотел что-то сказать. Приготовил целую речь – в поезде, пока ехал. Но сейчас все слова куда-то делись.
– Алёнка, – выдавил он.
Букет полетел на асфальт. Она бросилась к нему, он подхватил её, прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в плечо, и он почувствовал, как намокает рубашка.
– Ты обещал, – всхлипнула она. – Ты обещал тогда. Я помню. Каждое слово помню.
– Я нашёл тебя, – сказал он в макушку. – Нашёл.
Они проговорили всю ночь. Алёнка рассказывала про детский дом – строгий, но не злой. Про воспитательницу, которая заставляла учиться. Про школу, медучилище, институт. Про то, как каждый год в день рождения загадывала одно и то же желание: чтобы брат был жив.
– А тётю Тоню помнишь? – спросил Костя.
– Помню. Каждый день помню.
– Надо её найти.
Алёнка кивнула.
– Надо.
Искали долго. Антонина Павловна Медведева – имя частое, записей много, а нужной нет. Она не пользовалась интернетом, не имела родственников, не оставляла следов. Адрес, по которому жила в девяностые – давно не существовал. Дом снесли, жильцов расселили, документы затерялись.
Костя нанял человека, который занимался поиском людей. Тот перерыл архивы ЖКХ, старые домовые книги, запросы в пенсионный фонд. Ничего. Антонина Павловна Медведева словно растворилась.
– Может, её уже… – начала однажды Алёнка.
– Не говори, – оборвал Костя. – Не говори так.
Но сам думал о том же. Прошло столько лет. Она была немолодая уже тогда. Больная, бедная, одинокая. Что, если…
Он не хотел верить. Но с каждым месяцем надежда таяла.
Прошло несколько лет. Поиски зашли в тупик. Костя почти смирился. Не отступился – смирился. Это разные вещи. Он продолжал платить детективу, продолжал проверять базы, но уже без веры. Скорее – по инерции.
И вот однажды – звонок.
– Константин, кажется, нашёл. Но не уверен.
Голос детектива был странный. Осторожный.
– Что значит – не уверен?
– Есть Медведева Антонина Павловна в Саратове. Возраст подходит. Но она там без прописки, живёт у какой-то дальней знакомой. Документы путаные. Может быть она, может – нет.
Костя сжал телефон до хруста.
– Адрес.
– Записывайте.
Он позвонил Алёнке. Голос срывался.
– Нашли. Кажется, нашли.
– Где?
– Саратов.
– Я еду.
– Алёна, мы не знаем точно…
– Мне плевать. Я еду.
Взяли машину. Всю дорогу молчали. Алёнка смотрела в окно, Костя – на дорогу. Оба боялись произнести вслух то, что думали.
Что, если это не она.
Что, если это она – но её уже нет.
Что, если опоздали.
Саратов встретил их дождём. Окраина, старые пятиэтажки, разрушенный асфальт. Чёрный «Мерседес» смотрелся здесь как пришелец из другого мира.
Третий этаж, дверь слева. Костя позвонил. Тишина. Позвонил ещё раз.
За дверью послышались шаги – медленные, шаркающие. Щёлкнул замок.
На пороге стояла старуха. Сухонькая, сгорбленная, с седым пучком на затылке. Натруженные руки, выцветший халат, тапочки с дырой на носке. Она смотрела на них непонимающе, щурясь от света в подъезде.
– Вам кого?
Алёнка шагнула вперёд.
– Тётя Тоня. Это мы.
Старуха замерла. Вгляделась в лицо женщины перед ней. Потом перевела взгляд на мужчину. И вдруг побледнела.
– Костенька? – прошептала она. – Алёнушка?
– Мы вернулись, – сказал Костя. – Как обещал.
Антонина Павловна стояла, держась за дверной косяк. Губы у неё дрожали.
– Живые, – выдохнула она. – Господи. Живые.
Алёнка обняла её, и старуха заплакала – беззвучно, уткнувшись ей в плечо. Костя стоял рядом, и у него самого щипало глаза. Он столько лет представлял этот момент. И сейчас не верил, что он настоящий.
Они вошли в комнату. Бедность била в глаза: продавленный диван, старый телевизор, пустой холодильник. На тумбочке – та самая фотография. Выцветшая, в дешёвой рамке.
– Вы её сохранили, – прошептала Алёнка.
– Она у меня единственная, – сказала Антонина. – Каждый день смотрела. Каждый день.
Они сидели на кухне, пили чай, и Антонина всё не могла наглядеться. Трогала их руки, будто не верила, что настоящие.
– Я думала, вы меня забыли. Столько лет прошло.
– Мы искали, – сказал Костя. – Долго искали. Несколько лет. Уже почти не верили. А потом – нашли.
Он оглядел комнату.
– Тётя Тоня. Вы больше здесь жить не будете.
Антонина испуганно посмотрела на него.
– Как это?
– Поедете с нами. В Москву. Квартира есть, светлая, тёплая. Врачи рядом. И мы рядом.
– Да что вы, – замахала она руками. – Куда мне. Я тут привыкла.
Алёнка взяла её ладони в свои.
– Тётя Тоня. Вы нам жизнь спасли. Если бы не вы, мы бы не выжили. Теперь наша очередь.
Антонина молчала. По щекам снова текли слёзы.
– Я ведь ничего особенного не делала, – сказала она наконец. – Просто… просто кормила вас. Как же вас было не покормить.
– Вы нас любили, – сказала Алёнка. – Это не «ничего особенного». Это всё.
Про Геннадия Аркадьевича Костя узнал случайно. Искал информацию о старом магазине – вбил название в поиск, просто так, без цели. И наткнулся на заметку в местной газете, давнюю, начала двухтысячных. «Предприниматель Сытин признан банкротом». Долги, суды, разорение. Бизнес, казавшийся непотопляемым, пошёл ко дну за пару лет.
Костя смотрел на экран и не чувствовал ничего. Ни злорадства, ни удовлетворения. Только странную пустоту.
Он нашёл адрес.
– Зачем тебе это? – спросила Алёнка.
Костя помолчал.
– Не знаю. Хочу посмотреть ему в глаза. Хочу, чтобы он знал.
– Что знал?
– Что мы выжили. Что мы выросли. Что он нас не сломал.
Алёнка долго смотрела на него.
– Ты же не будешь…
– Не буду. Просто поговорю.
Он поехал один.
Коммуналка на другом конце Волгограда. Обшарпанный подъезд, запах кислых щей и старости. Исписанные стены, перегоревшая лампочка. Костя поднялся на четвёртый этаж, постучал в дверь.
Открыли не сразу. За дверью долго шаркали, гремели замком. Потом дверь приоткрылась на цепочку.
– Кто там?
Голос был хриплый, надтреснутый.
– Мне нужен Геннадий Аркадьевич Сытин.
Пауза. Цепочка звякнула, дверь открылась шире.
На пороге стоял старик. Костя не сразу его узнал. Обрюзгший, с одутловатым лицом и потухшими глазами. Щетина на щеках, засаленная майка, шлёпанцы на босу ногу. От прежнего Геннадия Аркадьевича – хозяина жизни в золотой печатке и кожаной куртке – не осталось ничего. Перед Костей стоял сломленный человек, которого давно все забыли.
– Ну, Сытин я. Чего надо? Если по долгам – нету ничего, всё описали.
Костя смотрел на него молча. Несколько секунд. И видел не этого развалину, а того – сытого, наглого, уверенного. Того, что сказал: «Или эти побирушки, или твоя работа». Того, что позвонил участковому. Того, что сломал им жизнь.
Ненависть поднялась волной – горячая, тяжёлая. Столько лет он носил её в себе. Столько лет представлял эту встречу. Что скажет. Что сделает.
А теперь стоял и смотрел на жалкого старика в засаленной майке.
– Вы меня не помните, – сказал Костя. – А я вас помню. Хорошо помню.
Геннадий прищурился.
– Кто такой?
– Зима, середина девяностых. Ваш магазин на окраине. Мальчик и девочка в подсобке. Уборщица, которая их кормила. Вы ещё сказали: «побирушки».
Что-то мелькнуло в тусклых глазах старика. Далёкое, смутное. Он смотрел на Костю, и лицо у него медленно менялось.
– Ты… тот пацан?
– Тот самый.
Геннадий отступил на шаг. Облизнул губы.
– И чего теперь? Мстить пришёл?
Костя не ответил. Вошёл в квартиру, огляделся. Тесная комната, продавленный диван, телевизор с треснутым экраном. На столе – пустая бутылка, грязная тарелка. Воняло застарелым табаком и чем-то кислым.
– Хорошо живёте, – сказал Костя.
– Издеваешься?
– Констатирую.
Геннадий стоял у стены, сгорбившись. Руки у него мелко дрожали.
– Ну давай, – сказал он. – Давай, бей. Орать буду – соседям плевать. Все привыкли. Бей, если хочешь. Мне уже всё равно.
Костя смотрел на него долго. Ненависть всё ещё была – но рядом с ней поднималось что-то другое. Что-то, чего он не ожидал.
Брезгливая жалость.
– Не буду бить, – сказал он. – Не за этим пришёл.
– А за чем тогда?
Костя подошёл ближе. Геннадий вжался в стену.
– Вы тогда позвонили участковому. Вы сдали нас. Нас разлучили. Мою сестру – семилетнюю девочку – увезли в другой город. Я не видел её много лет. Не знал, жива ли она. Каждую ночь думал: а вдруг её бьют? А вдруг ей плохо? А вдруг она умерла?
Голос его был ровный, спокойный. Но Геннадий побледнел.
– Я не… Я просто… Вы же под ногами путались. Бизнесу мешали…
– Мы были дети. Голодные дети.
– Да много вас таких было! Всех не накормишь!
Костя усмехнулся.
– Вы не поняли. Я не пришёл вас обвинять.
Он помолчал.
– Я пришёл вам сказать. Мы выжили. Оба. Сестра стала врачом. Я – бизнесмен. У нас семьи, дети, дома. У нас – всё.
Он обвёл взглядом комнату.
– А у вас – вот это.
Геннадий молчал. Челюсть у него отвисла.
– И ту женщину – Антонину Павловну – мы нашли. Она жива. Забрали к себе. Теперь она ни в чём не нуждается. Её любят. О ней заботятся. Она – наша семья.
Костя подошёл вплотную. Геннадий отшатнулся, но отступать было некуда.
– Вы отняли у нас годы. Она подарила нам жизнь. Вы нас выкинули. Она нас приняла. Вы видели в нас мусор. Она видела в нас людей.
Он смотрел старику в глаза.
– Разница – в этом.
Геннадий молчал. Лицо у него было серое, неподвижное.
– Я не буду вам мстить, – сказал Костя. – Вы сами себе отомстили. Посмотрите вокруг. Посмотрите на себя. Вы один. Вас некому искать. Вас некому благодарить. Когда вы умрёте – никто не придёт на похороны. Это и есть наказание.
Он развернулся и пошёл к выходу.
– Подожди, – хрипло бросил Геннадий в спину.
Костя остановился, но не обернулся.
– Она… та баба… она ещё жива, говоришь?
– Жива. И будет жить хорошо. Потому что её есть кому любить.
Он вышел и закрыл за собой дверь.
Геннадий Аркадьевич остался стоять посреди своей комнаты. Один. В тишине. Тяжело опустился на диван, уставился в пустой экран телевизора.
Он попытался вспомнить – когда ему последний раз звонили? Когда кто-то приходил не за долгом? Когда кто-то говорил ему «спасибо»?
Не вспомнил.
И понял, что не вспомнит уже никогда.
Антонина Павловна переехала в Москву. Квартира была светлая, с большими окнами и видом на парк. Рядом жила Алёнка с мужем и дочкой – маленькой девочкой, которую назвали Тоней. В честь бабы Тони.
Костя приезжал каждые выходные. Привозил продукты, сидел на кухне, пил чай. Как тогда, в подсобке, только теперь всё было по-другому.
Однажды вечером, когда маленькая Тоня уснула, а Алёнка мыла посуду, Антонина Павловна сидела у окна и смотрела на закат. Костя подошёл, сел рядом.
– О чём думаете, тётя Тоня?
Она улыбнулась – тихо, светло.
– Думаю, что не зря жила. Вот смотрю на вас, на Тонечку маленькую… И думаю: не зря.
Костя взял её за руку – сухую, натруженную, тёплую.
– Вы нас спасли.
– Нет, Костенька. Это вы меня спасли. От одиночества. От пустоты. Я ведь думала, что никому не нужна. Что так и помру одна, и никто не вспомнит. А оказалось…
Она не договорила. Да и не надо было.
В комнате стемнело. За окном зажигались фонари. Где-то в соседней комнате засмеялась Алёнка, и маленькая Тоня что-то пробормотала во сне. Обычный вечер. Обычная жизнь. Та, которую они заслужили.
***
Подпишитесь, что бы мы не потерялись 💗