Сообщение висело в семейном чате, как мокрое полотенце на батарее: вроде бы мелочь, а духота сразу. Нина Сергеевна прочитала, моргнула и машинально вытерла руки о фартук, хотя руки были сухие — она только что закрыла кастрюлю с супом, чтобы “дошёл”. Суп, как и семейные разговоры, у них всегда “доходил” на маленьком огне, но иногда крышку срывало.
Она перечитала ещё раз. “Отказы не принимаются”. Это же не налоговая, думает Нина, и даже не ЖЭК. Это брат Юрка. Старший. Любитель командного голоса, как в фильмах, где начальник входит и всем сразу становится ясно: сейчас будут строить.
Нина посмотрела на стол: тарелки после завтрака, крошки от батона, на подоконнике — пакет с яблоками “по акции”, которые всё равно выходили “как обычно”. На стуле валялся мужнин носок — один. Второй, по законам семейной физики, находился либо в ванной, либо в параллельной вселенной. И тут — “по 50 тысяч”.
Телефон тут же завибрировал снова.
— Юра прав, — написала сестра Света. — Папе 70, надо по-человечески.
“По-человечески” — это любимое слово людей, которые чужими деньгами укладывают чужую совесть в красивую упаковку, подумала Нина. По-человечески у неё в холодильнике — котлеты на два дня, макароны “на всякий” и пачка масла, которую она режет тонко, как в годы “пусть будет на дольше”. По-человечески у неё — таблетки от давления в аптечке и платёжка за коммуналку на холодильнике, прижатая магнитом с морем, которого они с мужем не видели уже третий год.
Она бы, может, и промолчала. Но брат продолжал.
— Я уже всё забронировал. Ресторан, ведущий, фото, торт. Нужно подтвердить участие. Деньги до пятницы.
Нина Сергеевна почувствовала, как в ней поднимается то самое — не злость даже, а смешное упрямство. Как в “Служебном романе”, когда хочется сказать: “Я вам не мальчик на побегушках”, только она — не Людмила Прокофьевна, а женщина 58 лет, которая умеет молча мыть полы, но не любит, когда её моют на деньги.
Она положила телефон экраном вниз, как будто от этого сообщение потеряет силу, и пошла к раковине. Вода шумела, посуда звякала, и Нина думала о том, что Юрка всегда умел “решать”. В детстве он решал, что “идём на речку”, и все шли. В юности решал, что “папа должен купить ему мотоцикл”, и папа покупал — потому что “мальчику надо”. А теперь Юрка решил, что папе нужен ресторан.
Хотя папе, если честно, нужен был нормальный слуховой аппарат. И чтобы крышу в гараже не капало на его старые коробки с инструментами. И чтобы кто-нибудь не разговаривал с ним как с мебелью — то есть не “пап, сядь, не мешай, мы тут праздник делаем”.
Муж Нины, Виктор, вошёл на кухню, как в свой привычный спектакль: сначала посмотрел в кастрюлю, потом — на Нину.
— Чего такая? — спросил он, уже подозревая, что сейчас будет семейная “серия”.
Нина молча повернула к нему телефон. Виктор прочитал и присвистнул.
— По пятьдесят? Это он чего, решил снять “Дворец культуры имени себя”?
— Ресторан, ведущий, торт, — перечислила Нина и сама услышала, как смешно это звучит рядом с кастрюлей супа и носком на стуле.
Виктор почесал затылок, сел, положил локти на стол.
— А у нас что? — спросил он, хотя ответ знал.
Нина перечислила: кредит за дачный ремонт, который они так и не доделали; внучке на танцы, потому что “пусть ребёнок занимается”; лекарства; зимние сапоги, которые она себе не купила, потому что старые “ещё походят”. И ещё то, что она никому не говорила: она откладывала понемногу на стоматолога, потому что один зуб “вроде бы пока”, но “пока” в её возрасте — вещь опасная.
— Пятьдесят — это… — Виктор замолчал.
— Это четыре месяца “по мелочи”, — подсказала Нина. — И два месяца “без лишнего”.
Телефон снова загудел. В чат посыпались реакции, как семечки на лавочке.
— Юр, давай на карту, — написала Света.
— Я, конечно, не против, — добавила двоюродная Таня, которая всегда “не против”, пока не надо платить.
И тут же — голосовое от брата. Юрка говорил уверенно, будто выступал на родительском собрании:
— Слушайте, ну это наш отец. Он нас поднял. Ему 70. Давайте не будем мелочиться. Один раз живём.
“Один раз живём” — это вообще универсальный ключ, подумала Нина. Им можно открыть любой чужой кошелёк. Особенно если произносить с таким видом, будто ты сейчас не деньги просишь, а освобождаешь людей от мелочного быта.
Нина поставила чашки на стол, заварила чай. Пакетик “бергамот”, потому что “праздничнее”. Она сделала глоток, и в голове у неё всплыло: папа, Пётр Иванович, сидит у себя в квартире на третьем этаже, слушает радио, которое то хрипит, то ловит какие-то разговоры из соседней страны. Ему не ресторан нужен. Ему нужна тишина, чай с лимоном и чтобы кто-то сел рядом и послушал, как он рассказывает про молодость — не перебивая.
Но у брата была другая картинка: шарики, ведущий, “конкурсы”, где взрослые люди начинают изображать, что они снова в пионерлагере. Нина представила папу в ресторане под музыку, когда к нему подходит парень с микрофоном и говорит: “Пётр Иванович, а теперь скажите тост!” — и папа краснеет, потому что он тосты не любит, он любит просто сказать: “Ну, будьте здоровы”.
— Ты ответишь? — спросил Виктор.
Нина вздохнула. У неё было два пути: первый — промолчать, потом по-тихому перевести деньги, потом ворчать неделю и поднимать давление. Второй — написать честно и получить “сейчас начнётся”.
Она выбрала второй. Потому что молчание в их семье всегда превращалось в обязательство.
Нина набрала:
— Юра, 50 тысяч — это для нас много. Давайте обсудим формат. Папе точно нужен ресторан?
Секунда — и в чате повисла тишина. Та самая, когда все “печатают…”, но никто не хочет быть первым.
Первым, конечно, был Юрка.
— Нина, не начинай. Я всё решил. Не надо мне тут “точно нужен”. Папа заслужил.
Нина читала и чувствовала, как у неё внутри включается “кухонная философия”: если человек говорит “я всё решил”, значит, он решает не за папу, а за свой образ идеального сына. И очень удобно, когда этот образ оплачивают другие.
Света тоже подключилась:
— Нин, ну что ты… Мы же семья. Не позорься.
Слово “позорься” ударило по Нине, как мокрая тряпка по лицу. Позор — это, выходит, не когда вы требуете деньги, а когда кто-то спрашивает “зачем”.
Нина отложила телефон, пошла к шкафу, достала кошелёк, пересчитала наличные. Там было семь тысяч с копейками — “на неделю”. Она не из тех, кто держит деньги наличкой, но иногда оставляла, чтобы не тратить по карте “всё подряд”. Семь тысяч. И тут “пятьдесят”.
Она вернулась к столу, взяла телефон и, не отвечая в чат, набрала папу.
— Пап, привет, — сказала она, стараясь звучать легко.
— Ниночка, привет. Как вы там? — голос у папы был бодрый, но с той знакомой хрипотцой, как у старого радиоприёмника.
— Нормально. Слушай… тут Юра пишет, что юбилей будем отмечать. Он уже ресторан хочет. Тебе чего бы хотелось?
Пауза. Нина услышала, как папа где-то там в трубке двигает кружку по столу.
— Ресторан? — переспросил он, и в голосе было не “ух ты”, а “зачем”.
— Ну да. С ведущим, тортом, всё такое.
Папа вздохнул так, как вздыхают мужчины, когда видят, что кто-то опять решил “как лучше”.
— Нин… Мне бы… — он замялся. — Мне бы лучше, чтобы вы пришли. Чтобы посидели дома. Я бы пельмени сварил. Или ты свои котлеты принесёшь, ты же умеешь. И всё.
Нина улыбнулась, хотя было не смешно, а тепло и немного обидно за папу.
— А подарок? — спросила она.
— Подарок… — папа снова помолчал. — Да какой подарок. У меня всё есть. Мне бы крышу в гараже подлатать. И… — он понизил голос, будто признавался в слабости. — И слух… ты же знаешь. В магазине смотрел, там цены… ну, не маленькие.
Нина почувствовала, как у неё в горле встал ком. Не драматический, а бытовой — как кость в супе: вроде бы мелочь, но глотать неприятно.
— Пап, — сказала она. — Поняла.
— Только Юрке не говори, — поспешно добавил папа. — Он обидится. Он у нас… ну, ты знаешь.
Нина знала. Юрка обижался так, будто его обокрали. Хотя чаще всего он просто не получал того, что уже мысленно потратил.
— Ладно, пап, — сказала Нина. — Мы ещё поговорим.
Она положила трубку и посмотрела на Виктора.
— Папа хочет пельмени, котлеты и чтобы мы пришли, — сказала она. — И слуховой аппарат.
Виктор кивнул, как человек, который услышал наконец правду после длинной рекламы.
— Вот это подарок, — сказал он. — Реальный.
Нина снова взяла телефон. Чат кипел.
— Нина, ты у нас всегда против, — написал Юра. — Тебе лишь бы сэкономить.
— Я не против, — написала Нина, стараясь не сорваться. — Я за то, чтобы папе было комфортно. Он не просил ресторан.
Юра ответил быстро:
— Откуда ты знаешь, что он не просил? Ты с ним каждый день не сидишь.
Нина усмехнулась. Она действительно не сидела каждый день. Но она звонила. Привозила продукты. Оплачивала иногда лекарства. И главное — слушала. А Юрка, вероятно, “решал вопросы” издалека, присылая папе открытку в мессенджере и считая это заботой.
Света добавила:
— Нин, ну не ломай. Уже всё заказано. Что теперь, отменять?
Нина вдруг почувствовала, что здесь пахнет не праздником, а ловушкой. “Уже заказано” — значит, кто-то сделал расходы, не спросив, и теперь выставляет счёт семье. Очень удобно.
Она написала:
— Юра, покажи смету. Сколько стоит ресторан, ведущий, торт. И на кого оформлено.
Тишина снова повисла. Потом Юра прислал фото: чек с суммой, где было много нулей и непонятных строк. Нина прищурилась. Чек был на имя… не Юры. На какое-то ООО. И дата стояла “предоплата”. А главное — сумма в чеке была больше, чем если бы каждый скинул по 50. То есть “по 50” было не “соберём”, а “закроем дыру”.
Нина почувствовала, как в ней включается не злость, а ясность. Как в “Москва слезам не верит”: сначала плачешь, потом понимаешь, что никто за тебя твою жизнь не устроит.
Она набрала Юре в личку.
— Юра, ты что, уже внёс предоплату без согласования?
Он не ответил минут пять. Потом написал:
— Внёс. Потому что если с вами ждать, вы будете “обсуждать” до пенсии. А папа не молодеет.
Нина прочитала и подумала: “Вот оно”. Он сделал шаг вперёд, чтобы потом остальные бежали следом, боясь выглядеть плохими. Старый приём: “Я уже сделал, теперь вы обязаны”.
Нина вернулась в общий чат.
— Я не переведу 50 тысяч без понимания, что именно мы оплачиваем, — написала она. — И я поговорила с папой: он хочет отметить дома.
Света тут же:
— Ты ему настроение испортила! Зачем ты вообще звонила?
Нина представила: папа сидит, смотрит на телефон и думает, что он “виноват”, что у детей спор. Как всегда. И ей стало злым смешно: юбилей папы превращают в испытание для детей, и папа же потом будет переживать.
Юра написал:
— Я понял. Нина у нас “самая умная”. Как всегда.
Нина отложила телефон, чтобы не писать лишнего. Она пошла к холодильнику, достала фарш — планировала вечером сделать котлеты, потому что Виктор любит “как у мамы”. Она нарезала хлеб, замочила в молоке, добавила специи, и всё это делала автоматически, как будто мясо можно превратить в спокойствие.
Но спокойствие не лепилось.
Вечером пришла дочь Нины, Лера, забрать внучку после танцев. Лера была уставшая, с пакетом из магазина и с вечной мыслью в глазах: “как бы всё успеть”. Она посмотрела на Нину, на её лицо, на телефон на столе и сразу поняла.
— Опять Юрка? — спросила она.
Нина кивнула.
— По пятьдесят? — Лера даже не удивилась. — Он что, решил снять себе новый статус “главный организатор жизни”?
— Он решил, что папе нужен ресторан, — сказала Нина.
Лера сняла куртку, заглянула в кастрюлю.
— Суп? — спросила она, как будто суп мог спасти мир.
— Суп, — сказала Нина.
Лера села и тихо сказала:
— Мам, у нас ипотека. Мы бы и пять тысяч сейчас… ну, ты понимаешь. Но папе, конечно, надо. Только не ресторан.
Нина посмотрела на дочь и подумала: вот поколение, которое живёт в кредитах так же привычно, как они жили “от зарплаты до зарплаты”. И каждый раз кто-то сверху говорит: “давайте не мелочиться”.
Нина приняла решение — то самое, которое обычно принимают люди, когда устали быть “удобными”.
На следующий день она поехала к папе. Не предупредив Юрку. Просто взяла пакет: чай, лимоны, печенье “к чаю”, немного колбасы, потому что папа любит “чтоб было”. И ещё — тетрадку, куда она записывала расходы. Не потому что она жадная, а потому что жизнь научила: если не записывать, деньги улетают, как крышка от кастрюли, когда молоко убежало.
Папа открыл дверь в халате. В квартире пахло знакомо: старой мебелью, чаем и чем-то железным — это его гаражные вещи, которые он иногда приносил домой “подшаманить”.
— Ниночка, проходи, — сказал он радостно, как будто ей снова десять.
Нина прошла на кухню. На столе стояла сахарница, чайник, две кружки — папа явно ждал, хотя она сказала “может заеду”. У папы всегда было “заезжай” — не из вежливости, а из настоящего ожидания.
— Пап, — начала Нина, наливая чай. — Давай честно. Ты хочешь ресторан?
Папа махнул рукой.
— Да куда мне ресторан. Я там как на сцене буду. А я не артист, — сказал он и улыбнулся. — Я там на тосты не гожусь.
Нина усмехнулась.
— Юрка уже “всё решил”, — сказала она.
Папа вздохнул.
— Юрка… он у нас всегда как… — папа поискал слово. — Как в “Бриллиантовой руке”: “Будем искать!” Только он ищет, кому бы поручить.
Нина рассмеялась. Папа тоже. Смех был хороший, домашний.
— Пап, — сказала Нина. — Я хочу сделать так: мы не будем оплачивать ресторан. Я хочу купить тебе слуховой аппарат. И помочь с крышей. А отмечать — дома. Ты согласен?
Папа замолчал. Он не любил, когда на него тратят деньги. Особенно большие.
— Нин… — сказал он осторожно. — Это же дорого.
— Дорого — это потом лечиться, — сказала Нина. — А слушать — это жизнь. Ты же сам говорил: “Пока ноги носят — ходи”. Вот пока уши слышат — слушай. А если не слышат — надо помочь.
Папа улыбнулся, но в глазах у него было то самое: благодарность, которую мужчины его поколения не умеют показывать словами.
— Только с Юркой… — начал он.
— Я сама разберусь, — сказала Нина.
И тут папа вдруг достал из шкафа коробку. Обычную, из-под обуви.
— Я хотел вам показать, — сказал он и поставил коробку на стол.
Внутри лежали деньги. Аккуратно сложенные. Нина сначала не поняла.
— Это что? — спросила она.
— Это… — папа замялся. — Я откладывал. На похороны. Чтоб вам не было тяжело.
Нина почувствовала, как у неё внутри всё опустилось. Вот тебе и юбилей. Дети спорят про ресторан, а человек откладывает “чтоб не быть обузой” даже после жизни.
— Пап, — сказала Нина тихо. — Убери это.
— Нин, я просто… — папа смутился. — Не хочу, чтобы вы потом…
— Пап, — перебила она. — Мы не будем сейчас это обсуждать. Мы будем обсуждать, как ты будешь слышать, как внучка читает стихи.
Папа улыбнулся. И убрал коробку обратно, как школьник, которого поймали за чем-то слишком взрослым.
Нина вышла от папы с твёрдым планом. Но план надо было “продать” семье. А продавать семье здравый смысл — это иногда сложнее, чем продавать человеку в магазине “дополнительную гарантию”.
Вечером в чат снова прилетело:
— Деньги где? — написал Юра. — Завтра край.
Нина сделала вдох. Потом ещё один. И написала:
— Я не перевожу. Я куплю папе слуховой аппарат. И помогу с гаражом. Папа хочет праздник дома.
Юра ответил сразу:
— Тебе лишь бы выпендриться. Ты что, решила, что ты “спасительница”?
Света добавила:
— А как же ресторан? Юра уже оплатил!
Нина решила, что хватит разговоров. Нужен ход, который меняет расстановку. Не истерика, не угрозы. А действие.
Она написала:
— Юра, если ты оплатил без согласия, это твоя ответственность. Папа ресторан не просил. И ещё: я прошу остановиться и перестать давить на всех “по пятьдесят”.
Юра прислал длинное сообщение, где были слова про “неблагодарность”, “папа нас поднял”, “все нормальные дети делают праздник”. Нина прочитала и подумала: а ведь он сам, возможно, хочет быть “нормальным ребёнком” в глазах кого-то — жены, коллег, друзей. Праздник как витрина.
Но Нина не собиралась быть товаром на этой витрине.
Через два дня она поехала в магазин техники с Виктором. Они выбрали слуховой аппарат. Не самый дорогой, но хороший. Продавец говорил быстро и весело, как ведущий на свадьбе, но Нина слушала внимательно. Сумма была ощутимая. Виктор молча приложил карту — они заранее договорились, что это их общий подарок. Нина почувствовала лёгкое головокружение: деньги уходили, а внутри было спокойно. Редкое чувство.
Потом они заехали в строительный. Купили рулон гидроизоляции, шурупы, какую-то мастику и ещё мелочи. Виктор ворчал:
— Вот это праздник. Вот это романтика.
Нина улыбнулась:
— Романтика — это когда крыша не течёт.
Дома Нина поставила пакет с покупками в коридоре и увидела на телефоне пропущенный от Светы. Перезвонила.
— Нина, — сказала Света так, будто она сейчас будет “по-хорошему”. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Юра в шоке. Он сказал, что отменять нельзя. Там штраф.
— Штраф за что? — спокойно спросила Нина. — За то, что папа хочет дома?
Света вздохнула.
— Нин, ну ты же знаешь Юру. Он уже всем рассказал. Он уже всем пообещал. Он уже пригласил каких-то… людей.
— Каких людей? — Нина напряглась.
Света замялась.
— Ну… своих. С работы. И… жены родственников.
Нина закрыла глаза. Вот оно. Юбилей папы превратили в мероприятие “для публики”. А папа там — как повод. Как торт: стоит в центре, красивый, но никто не спрашивает, хочет ли он вообще быть тортом.
— Свет, — сказала Нина. — Папа не цирковой номер. Я завтра еду к нему устанавливать аппарат. Если хотите — приезжайте и отмечайте по-человечески. Дома. С супом, котлетами, пельменями. И без микрофона.
— Ты всё испортишь, — прошептала Света и отключилась.
На следующий день Нина снова была у папы. Они с Виктором настроили аппарат. Папа сначала смущался, потом вдруг расправил плечи.
— Ой… — сказал он. — Я слышу… как часы тикают.
Нина улыбнулась. В комнате действительно тикали часы — старые, настенные, которые папа заводил каждую неделю. Этот тик-тик раньше существовал, но папа его почти не слышал. А теперь услышал — и глаза у него стали живее.
— А я думал, они давно сломались, — сказал папа и рассмеялся.
Виктор подмигнул Нине: мол, вот оно, ради чего всё.
И тут — звонок в дверь. Папа пошёл открывать, а Нина услышала в коридоре знакомый голос Юры, громкий, уверенный.
— Папа! Ну что, готовься! — сказал Юра, будто папа был участником шоу.
Нина вышла в коридор. Юра стоял с двумя пакетами и с лицом человека, который пришёл победить.
— Нина, — сказал он, увидев её. — Мы поговорим.
— Мы уже поговорили, — спокойно ответила Нина. — Папа в курсе.
Юра прошёл на кухню, увидел Виктора, увидел коробку от аппарата и замер.
— Это что? — спросил он.
Папа, неожиданно бодрый, сказал:
— Это мне дети подарок сделали. Я теперь слышу.
Юра на секунду потерял уверенность. Нина увидела это — и ей стало даже не приятно, а правильно. Как когда наконец-то отмыла жирную крышку: оказывается, она прозрачная.
— А ресторан? — спросил Юра уже тише.
Папа сморщился.
— Юра… я не хочу ресторан, — сказал он прямо. — Я хочу дома.
Юра посмотрел на папу так, будто папа нарушил сценарий.
— Пап… там люди… — начал Юра.
— Какие люди? — спросил папа. — Мне что, ещё кого-то развлекать?
Виктор тихо кашлянул, чтобы не засмеяться. Нина тоже удержалась. Папа сказал это без злости, просто по делу. Он не понимал, почему в его день рождения он должен быть ведущим.
Юра выдохнул и повернулся к Нине:
— Ты специально, — сказал он.
— Я специально слушала папу, — ответила Нина. — Попробуй, это полезно.
Юра резко сел. Пакеты поставил на пол. В одном звякнуло что-то стеклянное — вероятно, “подарочный набор”, который потом будет пылиться.
— Я оплатил, — сказал он, уже не командуя, а оправдываясь. — Мне сказали, что штраф, если отменить. Я думал… ну… красиво будет.
Папа сел напротив, посмотрел на сына.
— Красиво — это когда по-человечески, — сказал он и вдруг добавил: — Юра, ты бы лучше пришёл и крышу помог. У меня там капает.
Юра открыл рот, закрыл. Он явно не ожидал, что папа вместо благодарности за “ведущего” попросит шуруповёрт.
Нина почувствовала, что поворот случился. Не потому что она “победила”, а потому что папа впервые за долгое время сказал вслух, чего он хочет. И это было сильнее любых семейных чатов.
Вечером, когда Юра ушёл “разруливать”, Нина вернулась домой и увидела на телефоне новую волну сообщений.
Света писала:
— Ты довольна? Юра влетел на деньги.
Таня:
— Ну вы, конечно, даёте. Я уже платье купила…
Нина усмехнулась. Платье — это святое. Иногда святее здравого смысла.
Юра написал в личку, коротко:
— Ты могла сказать раньше.
Нина ответила:
— Я сказала сразу. Ты не слушал.
Он не ответил.
Прошло два дня. Юра снова появился — неожиданно. Позвонил Нине.
— Слушай, — сказал он без привычной уверенности. — У меня… проблема.
Нина молчала. “Проблема” у Юры обычно означала, что сейчас будет просьба, завернутая в гордость.
— Я взял предоплату из… — он замялся. — Из денег, которые были отложены. Думал быстро верну, когда вы скинете. А сейчас штраф. И… мне надо закрыть.
Нина поняла. Вот оно, что было под “по 50”. Не “папин праздник”, а Юркина финансовая дырка, прикрытая словами про любовь к отцу.
Нина не стала читать нотации. Она давно знала: взрослого человека нотацией не перевоспитаешь, только отношения испортишь. А ей нужен был мир, но не за её счёт.
— Юра, — сказала она спокойно. — Я не буду закрывать твои решения. Я сделала подарок папе. Всё.
Юра выдохнул в трубку.
— Ты жесткая стала, — сказал он.
— Я стала взрослая, — ответила Нина. — Ты тоже можешь.
Он повесил трубку.
Нина поставила чайник, нарезала хлеб, достала котлеты. Виктор пришёл, посмотрел на неё.
— Ну что? — спросил он.
— Юра попал, — сказала Нина. — Просил помочь.
Виктор поднял брови.
— И?
— И ничего, — сказала Нина. — Я не банкомат.
Виктор кивнул. И впервые за долгое время Нина почувствовала: она на своей стороне. Не против семьи, не “назло”. Просто на своей стороне.
Юбилей папы всё-таки отметили. Дома у папы. Без ведущего. Зато с настоящими разговорами.
Нина пришла с кастрюлей супа и контейнером котлет. Света принесла салат, который она делала “как в молодости”, и всё равно получалось “как сейчас”: майонеза больше, чем смысла, но вкусно. Лера привела внучку, та читала стих, сбивалась, хихикала, папа слушал — и слышал. Это было видно по тому, как он не переспрашивал, не наклонял голову, не делал вид, что понял.
Юра тоже пришёл. Сел чуть в стороне, молчал. Потом всё-таки встал и сказал:
— Пап… прости. Я хотел как лучше.
Папа махнул рукой.
— Да ладно, — сказал он. — Лучше — это когда по правде. По правде мне вот это лучше.
И показал на стол: простые тарелки, суп, хлеб, чай, конфеты в вазочке, которую Нина помнила с детства. В углу кухни тикали часы. В коридоре стояли папины ботинки, аккуратно. Жизнь была не праздничной картинкой, а настоящей.
После застолья Виктор с Юрой пошли в гараж — “посмотреть крышу”. Нина слышала, как они там спорят про шурупы и кто как держит лестницу. Мужики, что с них взять: даже мирятся через дело.
Света на кухне мыла посуду и вдруг сказала тихо:
— Нин… ты права была. Папа в ресторане бы устал.
Нина улыбнулась.
— Я не права. Я просто спросила у папы, — сказала она.
Света вздохнула.
— А Юрка… — начала она.
— Юрка взрослый, — сказала Нина. — Пусть учится.
Поздно вечером, когда все разошлись, папа подошёл к Нине в коридоре, обнял неловко, по-мужски, коротко.
— Спасибо, — сказал он.
— За что? — спросила Нина, хотя знала.
— За то, что слышу, — ответил папа. — И за то, что дома.
Нина вышла на лестничную площадку. Там пахло подъездом: чьей-то жаркой рыбой из соседней квартиры, свежевымытым полом и чужой жизнью. Она шла вниз и думала: справедливость в семье — это не когда все довольны. Это когда никто не давит и не требует “без отказов”. А ещё — когда юбилей человека остаётся его юбилеем, а не чьей-то витриной.
На следующий день в чате снова было сообщение от Юры. Нина увидела и приготовилась внутренне.
Юра написал:
— Ладно. В следующий раз сначала спрашиваем папу. И… если кто-то хочет скинуться на крышу — пишите мне.
Нина перечитала. Улыбнулась.
Ну надо же. Человек впервые написал не “отказы не принимаются”, а “пишите”. Маленькая победа, не громкая. Как чистая кухня после гостей: устала, но приятно.
Нина поставила чайник. Виктор уже искал второй носок, ворчал под нос, как герой из старой комедии. В доме снова было тихо. И это была самая лучшая музыка без ведущего...