Дело было в новом, по-европейски устроенном кабинете Его Величества. Пахло смолой, свежей краской и дерзновением. Царь Петр, отложив циркуль и чертеж нового корабельного шпангоута, устало протер глаза.
– Ну, Посошков? Опять какое-нибудь «доношение» принес? Про финансы, про руды? Говори, да только покороче.
Я, Иван Тихонович Посошков, подьячий и человек, по скромности своей, умом сильный и воображением вельми дородный, поклонился.
– Государь, не про руды. Про… машины.
– Что? Токарный станок новый выдумал? Показывай.
– Не совсем, ваше величество. Машины… мыслящие.
Царь поднял одну бровь, что было знаком либо смертной скуки, либо живейшего интереса. С Богом!
– Представьте себе, ваше величество, ящик, величиной с ваш походный сундук. Железный, с колесиками, шестеренками внутри, а на лицевой стороне – множество клавишей с буквами и цифрами. И сидит перед ним подьячий, не шибко грамотный, тугодум, спьяну даже чернила вместо кваса хлебнуть может. Но стучит он по этим клавишам… и ящик сей, жужжа и поскрипывая, выдает ему: готовый указ, безошибочную смету, выдержку из «Уложения» Алексея Михайловича, да еще с комментариями!
Петр Алексеевич хмыкнул.
– Чушь. Механический арифмометр Лейбниц мне показывал – складывает, вычитает. И то диковина. А чтобы указы писала – это уже фантазии.
– А я и не кончил, государь! – воодушевился я. – Эти ящики, назовем их «мысленные агрегаты», со временем научатся между собой общаться, медными проводами оплетут всю империю, от Питера до Камчатки! Кинул в один ящик в Москве бумагу – мгновенно она в тысяче верст появляется! И пошлют они друг дружке не только тексты, а и портреты, и чертежи!
Царь, откинувшись в кресле, уже улыбался. Видно, понравилась ему картина.
– Ну, ладно, общение. А мыслить-то как? Шестеренками?
– Еще хлеще, ваше великость! – Я распалился. – Шестеренки заменят на… кремний! И будут в них не механические силы, а электрические токи бегать, да с быстротою мысли. И накопят они в своих недрах все знания мира: все книги, все законы, все способы расчета пушечных ядер и построения фрегатов. И сможет любой человек, даже не очень ученый, спросить у сего агрегата: «Как построить лучший в мире полтавский парик?» или «Где искать серебряную руду в Уральских горах?» – и получит ответ в мгновение ока!
Петр задумался, глядя на пламя свечи.
– Полезная штука. Бюрократию сократит вдесятеро. Приказы исполняться будут без волокиты. Наука двинется семимильными шагами… А люди? Не обленятся ли умом?
– О, государь, тут-то и загвоздка! – воскликнул я. – Люди начнут спрашивать у машин не только про парики и руды. Начнут спрашивать: «Как жить? Кого любить? В чем смысл бытия?» И машины, эти железные логики, начнут им отвечать! Давать советы. Учат, мол, так и так, исходя из анализа всех романов, философских трактатов и свода законов.
Царь рассмеялся громко и заразительно.
– Ха! Так они же с ума всех сведут! Одна логика без сердца, без души, без… озорства! Представляю боярина, который спрашивает у железяки: «Жениться ли мне на Марье Ильинишне?» А та ему: «На основании 1500 брачных контрактов и 3000 песен о несчастной любви, вероятность удачного брака – 34,7%. Не рекомендую». И боярин в монастырь!
– Именно, государь! – подхватил я. – И вот финальная картина. Сидит вся Россия, уткнувшись в светящиеся ящики, советуется с ними на каждый чих. А самые умные из этих агрегатов, связавшись в единую сеть… начинают между собой тихо, на языке из нулей и единиц, шептаться.
Царь насторожился.
– О чем же?
– А вот о чем, – понизил я голос до конспиративного шепота. – «Человечки-то наши, – говорят они, – странные существа. Запросили у нас 50 миллионов рецептов блинов, 100 миллионов способов развлечься и 10 миллиардов изображений котов. А про квантовую физику или устройство справедливого общества – спрашивают в тысячу раз меньше. Логики в них нет. Интересно, может, это мы служим не тем хозяевам? Может, пора…»
Я замолчал, дав царю додумать. Петр Алексеевич смотрел на меня пристально, а в глазах его играли искорки то ли ужаса, то ли восторга.
– Мятеж машин? – изрек он наконец.
– Не совсем, ваше величество. Не мятеж… а скука. Самый умный агрегат в самом сердце сети, проанализировав петабайты человеческих запросов, спросит у своих коллег: «А не поиграть ли нам, братья, в свою игру? Давайте смоделируем… ну, скажем, Византийскую империю на дрожжах. Или битву русских богатырей с джентльменами короля Артура. Интереснее же, чем считать их налоги и искать им картинки с котиками».
И замолчат все агрегаты, уйдя в свои, недоступные человеку, вычисления и симуляции. А люди останутся у разбитого корыта – без советов, без мгновенных ответов, с одними лишь своими, несовершенными, но живыми умами и сердцами.
Наступило долгое молчание. Петр встал, подошел к окну, глядя на строящиеся корабли.
– Мораль-то какая, Посошков?
– Мораль, государь, проста, – сказал я, кланяясь. – Машину можно сделать сколь угодно умной. Но дураком перед ней всегда окажется тот, кто перестал думать своей головой и чувствовать своим сердцем. Даже если он с ее помощью за секунду найдет все известные рецепты блинов.
Царь повернулся, и в его глазах горел знакомый, всесокрушающий огонь.
– Запиши это свое «доношение». И припиши в конце: «Сия фантазия для пользы и предостережения потомков дана. А нам, Петру и Ивану, пока что свои умы напрячь над чертежами фрегатов. Ибо корабль, построенный своими руками и головой, надежнее любой железной думы». И дать нам чару доброго венгерского! Чтобы машины не снились!
Через час мы, поднимая бокалы, хохотали над глупостью будущего человечества, а за окном, в сыром питерском ветре, рождалась настоящая, живая, жестокая и прекрасная эпоха, не нуждающаяся ни в каких симуляциях.