Жара в то лето стояла такая, что воздух, казалось, можно было резать ножом. Он дрожал над раскаленной дорогой, искажая очертания дальнего леса, превращая их в жидкое, колеблющееся марево. Я жил в этом старом доме на отшибе один, пытаясь сбежать от суеты, но нашел здесь только душную, давящую тишину, от которой к вечеру начинало звенеть в ушах.
Она пришла в полдень. В тот самый час, когда солнце стоит в зените, все живое прячется в тень, а время словно останавливается, увязнув в раскаленном воздухе.
Стук в дверь был едва слышным. Сухим, словно старая, мертвая ветка скреблась о деревянный косяк. Я открыл не сразу. Какое-то тяжелое, липкое предчувствие сдавило грудь, мешая сделать полный вдох.
На пороге стояла старуха. Я никогда раньше не видел ее в этих краях. Она была не просто старой — она казалась древней, словно ее только что выкопали из пересохшей земли. Кожа цветом напоминала глину, покрытую сеткой глубоких трещин, и вся она была какой-то... пыльной. Будто просидела в сухом подполе сотню лет. Глаза ее были затянуты мутной белесой пленкой, как у рыбы, выброшенной на горячий песок.
— Пить... — прошелестела она. Голос был похож на шорох сухой листвы, гонимой ветром по выжженной земле. — Водицы, милок...
От нее пахло не человеческой старостью, а чем-то приторно-сладковатым и тленным. Запахом прелой листвы и увядших кладбищенских цветов.
Я, как во сне, повинуясь внезапному импульсу, пошел на кухню, зачерпнул ковшом воды из ведра. Вернулся в прихожую.
Она не взяла ковш. Она вдруг выбросила руку вперед и вцепилась мне в запястье. Ее пальцы были ледяными, твердыми и шершавыми, как древесные корни. Хватка оказалась неожиданно стальной, причиняющей тупую боль в кости.
— Гляди на меня, — приказала она, и в ее тихом шелестящем голосе вдруг прорезалась властная, нечеловеческая сила.
Я не мог отвести взгляд от ее слепых, мутных глаз. Они затягивали, лишали воли. Она наклонилась к ковшу с чистой, прозрачной водой, который я держал дрожащей рукой.
И плюнула в него.
Это была не слюна. Из черного провала ее рта вырвался сгусток густой, темной, маслянистой жижи. Он тяжело шлепнулся в воду и тут же начал расплываться чернильными нитями, словно живой, отравляя прозрачность.
В нос ударил резкий, тошнотворный запах стоячего болота и какой-то древней гнили.
— Пей, — сказала она тихо, но этот шепот прозвучал в моей голове как удар гонга.
Мой разум кричал от ужаса и отвращения. Я хотел отшвырнуть ковш, захлопнуть дверь, убежать в лес. Но мое тело мне больше не принадлежало. Оно предало меня. Рука, повинуясь ее немому приказу, сама медленно поднесла ковш к моим губам. Я видел эти черные маслянистые разводы, чувствовал этот смрад, но не мог остановиться.
Я выпил всё, до дна. Вкус был ужасен — вкус сырой земли, ржавчины и чего-то невыразимо мертвого.
Старуха улыбнулась, обнажив абсолютно черные десны.
— Теперь ты мой, — прошептала она и начала пятиться, растворяясь в дрожащем мареве полудня, словно ее никогда и не было.
Ад начался к вечеру.
Сначала пришла жажда. Нечеловеческая, дикая жажда, которую невозможно было утолить. Я пил воду ведрами, но она не приносила облегчения, словно проваливалась в сухую бездну внутри меня. Горло горело огнем, язык распух и потрескался, во рту появился стойкий привкус сухого песка.
Потом начала сохнуть кожа. Она стремительно теряла влагу, стягивалась, становилась серой и жесткой, как старый пергамент. Она лопалась и шелушилась крупными сухими хлопьями, похожими на древесную кору, а под ней не было живой крови — только серая, безжизненная ткань, туго обтягивающая кости.
Я смотрел в зеркало и видел, как мое лицо на глазах превращается в маску. Глаза ввалились в орбиты, скулы заострились, губы истончились и почернели. Из меня уходила вся влага, вся жизнь, капля за каплей, испаряясь в этой проклятой жаре.
На второй день я перестал потеть. Мои суставы высохли и начали издавать звуки при каждом движении. Громкий, сухой треск, как у несмазанных дверных петель или ломающихся сучьев. Скрип-скрип при ходьбе. Хрусть при повороте головы.
Я пытался кричать, звать на помощь, но голосовые связки высохли и одеревенели. Из горла вырывался только сиплый, сухой кашель, поднимающий облачка мелкой пыли. Я сам становился этой пылью.
Но самое страшное происходило не снаружи. Самое страшное творилось внутри моей головы.
Я начал слышать ее.
Ее голос звучал не в ушах, а прямо в моем угасающем сознании. Тихий, шуршащий, но абсолютно властный. Как приказ хозяина кукле.
«Встань у окна. Стой смирно. Смотри на дорогу».
И я вставал. И стоял часами, не в силах пошевелиться, глядя на пустую раскаленную дорогу невидящими, высохшими глазами. Я чувствовал, как внутри меня растет что-то чужое, злое, сделанное из той черной желчи, что я выпил. Моя собственная воля истончалась, высыхала вместе с телом, уступая место ее воле.
Я понимал, что тот человек, которым я был, исчез. Осталась только оболочка. Сухая, ломкая, послушная кукла.
Сегодня пятый день. Я больше не чувствую жажды или боли. Я вообще мало что чувствую, кроме этой бесконечной внутренней сухости и ее голоса, заполняющего пустоту в моей голове.
Я смотрю на свои руки. Это не руки живого существа. Это скрюченные, коричневые ветки, обтянутые дубленой кожей. Ногти стали длинными, загнутыми и твердыми, как дерево.
В зеркале я больше не отражаюсь. Вернее, там отражается оно. Чучело. Нечто, сделанное из сухой травы и старой кожи, с пустыми провалами глазниц.
— Пора, — звучит в моей голове ее довольный, шелестящий шепот.
Я слышу шаркающие шаги по крыльцу. Она вернулась.
Я иду открывать дверь. Мои колени громко и сухо скрипят при каждом шаге, как старый паркет. Я не хочу идти, остатки моего разума в ужасе сжимаются в комок, но мое тело — мой новый хозяин — повинуется ей беспрекословно.
Я открываю дверь. Она стоит там, такая же древняя и пыльная. Она улыбается черным провалом рта.
— Хороший мальчик, — шелестит она, протягивая руку и касаясь моей щеки. Ее прикосновение подобно наждачной бумаге по сухому дереву. — Высох как надо. Теперь ты будешь сторожить мой сон.
Она проходит внутрь, в прохладу дома, который теперь принадлежит ей.
— Иди в огород, — приказывает она, не оборачиваясь. — Встань среди высоких сорняков. И смотри, чтобы никто не подошел.
Я повинуюсь. Я выхожу в раскаленный, дрожащий полдень. Я встаю среди сухих, пожелтевших стеблей, раскинув руки в стороны, как огородное пугало.
Я стою и смотрю на пустую дорогу своими мертвыми глазами. Я не могу двигаться, если она не прикажет. Я не могу говорить. Я могу только сухо скрипеть на ветру, когда он качает мое легкое, высохшее тело.
Я — ее сторож. И я буду стоять здесь вечно, под палящим солнцем, пока она спит в моем доме.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #ведьма #случайвдеревне