Есть фраза, после которой я понимаю: сейчас будет история.
— Пётр, я ведь просто пошёл мусор выкинуть…
Как только человек произносит это с интонацией «а потом всё пошло не по плану», я уже вижу: где-то в этой фразе сидит собака, подъезд и коллективный чат дома, который давно готов к войне.
В тот день ко мне пришёл мужчина лет сорока пяти. Вид — как у человека, который вчера воевал. Не с тёщей, не с налоговой, а с тем, кого сам же кормит дорогим кормом и называет «мой золотой».
С ним — кобель-метис, что-то среднее между дворнягой, лабрадором и танком. Серьёзная туша, рыжий, морда квадратная, глаза честные. Из тех, кто если полюбил — то до гробовой доски, а если обиделся — то дом будет знать.
— Знакомьтесь, это Борис, — представился мужчина. — Ну, по документам Бостон, но дома мы быстро всё перевели на русский.
Борис сидел у дверей кабинета и смотрел так, будто сейчас будет давать показания.
— Что случилось? — спросил я, ожидая классическое «лапа, ухо, не ест».
Мужчина вздохнул:
— Случилось… мусор. Я вчера решил выкинуть мусор без него.
Я внутренне усмехнулся.
Сюжет «я всего на минутку» — одна из самых частых причин бытовых катастроф. Обычно это работает так: человек говорит «я ненадолго» — и вселенная такая: «подержи моё пиво».
— Рассказывайте по порядку, — сказал я. — С момента, когда вы ещё были наивным человеком.
Он почесал затылок:
— Ну, вообще, мы с ним гуляем три раза в день. Утром — большой круг, вечером — большой, днём — так, во двор. Всё как вы учили. А ночью… ну, ночью я живу как взрослый мужик: с диваном, холодильником и мусорным ведром.
Борис при слове «мусорным» насторожился. Видно, это у них ключевое.
— Вчера жена ушла к подруге, дети у бабушки. Я дома один. Сериал, котлета, жизнь удалась. В какой-то момент увидел, что ведро уже… ну… выступает. Думаю: сейчас быстренько вынесу — и дальше на диван.
— Ключевое слово «быстренько», — кивнул я. — Дальше пошло не по плану?
— Вы бы видели, как он это услышал, — мужчина показал на Бориса. — Я только пакет пошуршал — он уже стоит. Без шлейки, без поводка, просто стоИт и смотрит: «Я готов».
Я ему: «Сиди, Боря. Я сам. Я же не гулять — я мусор».
А он уши назад, хвост вниз. Всё, трагедия века.
Я подумал: ну сколько можно? Собака не может сопровождать меня каждый раз, когда я в туалет и к мусоропроводу.
Вы бы видели лицо Бориса в этот момент.
Он выглядел как человек, которого не взяли в поход, а сказали: «ты посиди дома, тут серьёзная мужская работа».
— И что вы сделали? — спросил я.
— Как любой умный мужчина, — вздохнул он. — Попытался закрыть вопрос быстро. Сказал: «Лежать! Я быстро!» Взял пакет, вышел, дверь прикрыл. Вот в этот момент, Пётр, я был ещё жизнелюбивым человеком с чистой совестью.
Он помолчал, глядя куда-то в стену.
— А потом? — осторожно спросил я.
— А потом… подъезд узнал, что я тварь бесчувственная, — сказал он. — И сообщил мне об этом разными способами.
Дальше была классика жанра.
Он, счастливый и уверенный в себе, доехал на лифте до первого этажа, торжественно донёс пакет до мусорного бака, почувствовал себя ответственным гражданином.
А наверху в этот момент включился Борис.
— Вы понимаете, — объяснял мне клиент, — это же не просто лай. Это… митинг. Лай-митинг. С лозунгами.
Сначала один возмущённый «гав!»
Потом второй.
Потом, судя по звуку, он пошёл по кругу. Сначала к одной двери «гав!», к другой «гав!», к третьей «ууу, вовлекаемся, товарищи!».
Я уже смеялся. Не вслух, а внутренне, как положено врачу.
— А вы где были в этот момент? — уточнил я.
— Я всё это услышал в лифте, — признался он. — Лифт едет, а из шахты такой концерт… Я сначала подумал: у кого-то собаку режут. Потом понял: это мой режёт мне репутацию.
Он нажал на свой этаж, лифт открывается — и там картина.
Перед дверью — Борис.
В позе «я вам сейчас всё объясню».
Глаза квадратные, хвост трубой, шерсть дыбом. Лает в дверь, в щель, в домофон, в потолок.
А ещё: две соседки в халатах, дед с третьего этажа в тапках и председатель совета дома с телефоном в руках.
— О, наконец-то, — сказала одна соседка. — Это ваш?
Вопрос прозвучал так, будто речь о террористе.
— Да он тут, — вмешалась вторая, — такую истерику устроил! Я уже хотела вызывать полицию, думала, кого-то убивают. А оказалось — отца от мусора не отпускают.
Дед философски заметил:
— Не переживай, парень. У меня жена так в молодости себе мужа отбила. Может, и у тебя получится.
Борис при виде хозяина замолчал на секунду, бросился к нему, облизал до полусмерти, а потом… повернулся к собранию жильцов и ещё раз гавкнул. Уже другим тоном: «Вот он! Вот эта сволочь, запомните его лицо!»
— Я в жизни не краснел так, как вчера, — честно признался мужчина. — Стою, в руках пустой пакет от мусора, вокруг соседи, собака орёт лекции о том, что меня бросили, председатель снимает видео «для протокола». Мне казалось, ещё чуть-чуть — и они устроят общественный суд: выносить мусор без адвоката Бориса запрещено.
К этому моменту в кабинете уже было весело.
Борис лежал у двери, вздыхал и смотрел на хозяина с непередаваемой смесью обиды и привязанности.
— Ладно, — сказал я. — Это было вчера. А сегодня вы ко мне зачем? Жалобы по здоровью? Или пришли принести присягу: «обещаю никогда не выкидывать мусор один»?
Мужчина поёрзал на стуле:
— Я… вообще-то… за советом. Это нормально, что он так? Это не тревога? Не психика? Не надо ему таблетки от… ну… этого всего?
Вот это, кстати, важный момент.
Люди иногда путают: где реальная проблема, а где вполне объяснимое поведение собаки.
— Давайте так, — сказал я. — Расскажите, как вы обычно живёте. Сколько он один, как вы уходите, как возвращаетесь, что было до вас. Тогда решим: патология это или характер.
Он задумался.
Оказалось, история там была не совсем весёлой.
Бориса они взяли не щенком, а уже взрослым, из приюта. До этого он жил «на передержках», хозяев менял, как маршрутки. То залог не внесли, то переехали, то «обстоятельства».
— Когда мы его взяли, — вспомнил мужчина, — он вообще от нас отходить боялся. Если я в туалет — он под дверь. Если жена на кухню — он под стол. Плюс каждую ночь проверял, все ли на месте. По кругу ходил. Как контролёр.
— То есть всё это время он жил с ощущением, что в любой момент его опять отдадут. — И к мусорному ведру у него явно есть особое мнение.
Мужчина вдруг замолчал и тихо сказал:
— Я один раз… так и сделал.
— В смысле? — не понял я.
— Ну… — он почесал нос, — когда только взяли, мне надо было уехать в командировку. Неделю меня не было. Я ушёл в куртке, с сумкой, с пакетом с вещами. Он тоже истерику устроил у двери, а я ему: «я быстро, Боря». Вернулся через семь дней. Потом была ещё одна командировка. Я ушёл — а он ждал. И вот вчера я сказал те же слова: «я быстро» — и… ушёл. Понимаете?
Я кивнул.
Для собаки «какой-то мужик в куртке берёт пакет и уходит» — это выглядело точно так же, как тот раз, когда его отдали. Да, вчера это был мусор, но его психика: «со мной такое уже было».
— То есть он не просто так устроил митинг у дверей, — продолжил я вслух. — Он поднял восстание против истории, которая у него уже была. С лозунгами: «НЕ ОТДАДИМ ПЕТРА МУСОРУ» и «НИКАКИХ КОМАНДИРОВОК».
— Меня Серёжа зовут, — автоматически поправил он.
— Для него вы Пётр, Вася или Великий Колбасный Дракон — не важно, — сказал я. — Важно, что у него вы — единственный стабильный человек, который пока что вернулся. И каждый поход с пакетом — маленькая паника: а вдруг на этот раз не вернётся.
Серёжа посмотрел на Бориса.
Тот выбрал этот момент, чтобы подняться, подойти и тяжелой головой упереться ему в колено. Тихо, без истерики. Просто: «я здесь, но ты же понимаешь, о чём мы».
— Так что мне делать? — спросил Серёжа. — Всю жизнь с ним до мусорки ходить?
— Когда-нибудь он вас сам туда и отнесёт, — успокоил я. — Но нет. Не всю жизнь. Но поработать придётся. Тут не таблетки нужны, а договор.
Я нарисовал ему примерно такой план.
Во-первых, ритуалы.
Собаки их обожают. Им важно, чтобы мир был предсказуемым: одна и та же фраза, один и тот же жест, одно и то же действие — и обязательно возвращение.
— Каждый раз, когда вы уходите, — объясняю, — говорите одну и ту же короткую фразу. Не “я щас, Боря, быстренько, ну ты же понимаешь, ну не дуйся”, а нормальную: «Боря, охраняй дом». Сказали — ушли. Вернулись — обязательно похвалили, дали кусочек, поговорили с ним. Пусть у него в голове сложится схема: ушёл — пришёл, ушёл — пришёл.
Во-вторых, учиться уходить по-разному.
Сейчас у Бориса все ваши уходы — тревожные: куртка, пакет, ключи, нервное «я быстро». Надо разбавить.
— Наденьте куртку, — говорю, — возьмите ключи, повозитесь у двери… и никуда не идите. Сядьте рядом смотреть телевизор. Или сходите на балкон и вернитесь. Или выйдите на площадку на минуту и вернитесь. Пусть поймёт: не каждый звук ключей означает «семь дней в неизвестности».
В-третьих, подключить семью.
— Сейчас у него всё завязано на вас, — говорю. — Вот вы ушли — и картина мира рухнула. Надо, чтобы у него было минимум два взрослых «столба»: жена тоже ходит, приходит, кормит, играет. Чтобы, если одна опора уехала в командировку, не казалось, что мир кончился.
Серёжа слушал, кивал.
Иногда у людей в этот момент в глазах прямо видно: «чёрт, думал, собаку воспитаем, а тут опять надо себя организовывать».
— То есть… — уточнил он, — проблема не в том, что он “слишком привязан”, а в том, что мы его слишком… бросали?
— Когда-то давно — да, — честно сказал я. — А сейчас вы просто не замечаете, что для него ваш поход с пакетом — флешбек. Ну и плюс, — добавил я, — вы сами же сделали из него начальника подъезда. Если всегда ходить с ним выносить мусор, а потом один раз не взять — конечно, будет профсоюзная забастовка.
Борис в этот момент громко вздохнул. Я ему мысленно ответил: «да, дружище, я тоже иногда страдаю, когда люди говорят “я быстро” и пропадают на два месяца».
Через пару недель Серёжа написал мне в мессенджере.
«Пётр, отчёт. Митинг отменён, профсоюз пошёл на переговоры».
Оказывается, они ввели ритуал «я уйду — я вернусь». Жена тоже стала иногда выносить мусор и возвращаться с вкусняшкой. Борис всё ещё нервничал первое время, но уже не устраивал концерт на весь подъезд, а максимум — сидел у двери, тяжело дыша, как вдова декабриста.
Через месяц пришло новое сообщение:
«Сегодня впервые вышел один к мусоропроводу, Борис даже не встал. Просто посмотрел и лег дальше. Потом всё равно устроил мне выговор, но уже тише».
Я улыбнулся.
Это был хороший прогресс: от митинга до профсоюзного собрания с повесткой и чаем.
А через пару месяцев они снова зашли в клинику. Уже по делу — прививка. Борис зашёл спокойно, по-деловому, без нервов. Серёжа улыбался:
— Знаете, что теперь происходит, когда я говорю “я пошёл мусор выкинуть”?
— Что? — спросил я.
— Он даже не подходит. Высовывает морду из комнаты, смотрит и как бы говорит глазами: «Ну давай, попробуй ещё раз не вернуться. Мы тут с соседями уже протокол согласовали».
С тех пор, когда ко мне приезжают клиенты с жалобой «собака воет, когда я ухожу» и честным: «я всего на минутку, а она устраивает истерику», я иногда вспоминаю Бориса и тот подъездный митинг.
Проблема редко бывает в «испорченной» собаке.
Чаще — в истории, которая у неё за спиной: приют, переезды, «я быстро», командировки, разводы, люди, которые не возвращались.
Собака не умеет это красиво сформулировать.
Она умеет только одно: встать у двери и устроить такой концерт, что весь дом будет в курсе, как вы с ней обращаетесь.
Так что теперь, когда я сам вечером иду с пакетом к дверям, я всегда говорю своему:
— Я пошёл мусор выкинуть. Ты тут охраняй.
Он лениво поднимает голову: мол, давай, человек, не позорься, я в тебя верю.
И я иду, иду обязательно обратно.
Потому что где-то в параллельной вселенной Борис уже стоит на баррикадах, держит в зубах транспарант «НЕТ ОДИНОЧНЫМ ВЫХОДАМ С ПАКЕТОМ» и напоминает:
для собаки каждая ваша «минутка» — это маленькая проверка, правда ли вы тот, кто всегда возвращается.