Вызов пришёл, как и всё самое страшное на этом свете приходит, с простых слов: «Ребёнок, 5 лет, без сознания в ванной». Адрес — спальный район, типовые девятиэтажки. Я был в помощниках у Елены Геннадьевны, опытной в профессии женщины-фельдшера, лет на 5 старше меня. Мы с ней работали полгода. Спокойная, собранная, с мягкими, но точными движениями. Лучшая напарница за всё время. Никогда не паниковала, не отчитывала, не смотрела свысока.
— «Без сознания в ванной», — повторила она спокойным голосом, глядя в планшет. — Тогда бегом.
В глазах у неё, когда мы выезжали со двора под вой сирены, не было страха. Было что-то другое.
По приезде к дому на третий этаж поднялись бегом, без лифта. Так быстрее. Мать встретила нас в дверях квартиры. Лицо её было не бледным — чёрным. Я тогда впервые понял, что значит «почернеть от горя». Губы синие. Она не кричала, а издавала звук, похожий на вдох, но без выдоха. Наверное, что-то похожее испытывает человек, когда хочет кричать во сне, но не может.
— В ванной… Он… ударился… — сумела обрывочно прошептать она.
Я первым влетел в совмещённую ванную комнату. Мальчик. Лет пяти. Лежал на кафеле возле стиральной машинки. Голова запрокинута. Глаза открыты, зрачки широкие, не реагируют на свет. На руке — чёткий, страшный знак — «знаки тока»: небольшие участки обугливания кожи на ладони. Он потянулся к вилке в то время, когда находился в ванне. Старая стиральная машина работала. Ванна наполнена водой и игрушками. Удар током. Классика.
Ребёнка вынесли на пол в коридор, где было сухо.
Было понятно сразу, что тут уже «всё». Но действовать нужно было согласно алгоритмам. Я пальцами нащупал сонную артерию на шее. Тишина. Пугающая тишина под пальцами. Ни единой пульсации.
— Отсутствует. — сокращённо сообщил я Елене Геннадьевне.
Она уже развернула кардиограф. Мы слаженно в две руки накинули электроды на холодные конечности ребёнка. Начали снимать ЭКГ. Прямая, немигающая линия. Асистолия. Ни одного комплекса. Ни одного зубца. Мёртвая линия.
В этот момент должно было начаться то, что мы обычно делаем в таких случаях. Констатация. Вызов полиции. Работа с родственниками. Сухая, чёткая процедура.
Но моя напарница вдруг резко, почти грубо оттолкнула меня плечом и упала на колени с другой стороны.
Она положила одну ладонь на середину детской грудины, сверху накрыла второй. Пальцы сцепила в замок. И начала качать...
Раз. Два. Три. Четыре...
Сто двадцать качков в минуту. Глубина — на треть грудной клетки. Как по учебнику.
— Лена! — сказал я, впервые назвав её не по отчеству. — Лена, остановись. Здесь уже...
— Не мешай! — её голос был не криком, а низким рычанием. — Воздух давай! Мешок Амбу!
Я машинально, повинуясь команде, схватил мешок из ремнабора, наложил маску на посиневшее лицо мальчика. Сдавил. Грудная клетка поднялась — воздух пошёл в лёгкие.
Она продолжала. Не останавливаясь. Её движения были яростными, почти злыми. Каждый толчок будто говорил: «Давай! Давай же! Заводись!».
Я бросил взгляд на маму, стоящую, словно призрак, в глубине тёмной комнаты и издававшую тихие стоны. Не было видно её лица, но чувствовалось, что женщина начинает обретать какую-то надежду.
— Адреналин, — выдохнула напарница она сквозь стиснутые зубы. — Вводи адреналин.
— Лена… — я положил руку ей на плечо.
Она дёрнула плечом, сбрасывая мою руку. По её щеке, смешиваясь с потом, покатилась слеза.
— ВВОДИ АДРЕНАЛИН, Я СКАЗАЛА! — сквозь зубы прорычала она.
Я молча приготовил шприц. Набрал нужную дозировку лекарства. Нашёл вену на крошечной, уже мраморной руке. Ввёл.
Мы сняли ещё одну ЭКГ. Ни одного всплеска, хотя бы помехи. Прямая линия.
Лена заплакала. Не всхлипывая. Молча. Слёзы текли ручьями, падали на её руки, на тело мальчика. Но руки не останавливались. Ритмично, методично, с яростной, безумной точностью они продолжали сдавливать маленькую грудную клетку.
Мать подошла ближе к нам. Она уже не стонала. Она смотрела на этот ужасающий танец жизни со смертью, и в её глазах было понимание неизбежного.
Мы вновь повторяли введение адреналина, вновь делали контроль ЭКГ...
Пятнадцать минут. Двадцать. По протоколу реанимацию прекращают через 30 минут. Мы перешли эту черту. Её руки уже не слушались. Они дрожали от перенапряжения, бились в судороге, но всё равно падали в чётком, выверенном годами ритме — раз, два, три, четыре... Она не переставая давить на маленькую грудную клетку. Её руки были в крови — от трения о кафель, от мелких ссадин на её собственных ладонях. Дыхание её стало хриплым, прерывистым. Она выдыхалась физически. Но руки всё качали. Качали. Качали...
— Я СМОГУ! — задыхаясь, шептала она. — Я ДОЛЖНА! Я ДОЛЖНА ЕГО ВЕРНУТЬ!..
Конец 1 ЧАСТИ.
-----------------------
Друзья, полную версию этой истории я выложил в закрытом «КЛУБЕ МЕДИЦИНСКИХ ДЕТЕКТИВОВ». Там хранится большой архив самых интересных, откровенных и шокирующих случаев из моей практики, которые я не могу выложить в открытый доступ ввиду своего содержания. Архив активно пополняется новыми историями. Нас уже более тысячи постоянных читателей. Присоединяйтесь! Будет очень интересно!