Существует примета: если, возвращаясь домой из отпуска, вы чувствуете запах валерьянки, смешанный с ароматом духов «Опиум» — плотным, тёплым, сладко-пряным, из серии «восточный, дымный, насыщенный», — значит, ключи от квартиры нужно менять немедленно. Ну или хотя бы перестать делать вид, что «само выветрится».
Но мы с Володей этого не сделали. Мы — взрослые люди сорока лет от роду, с мозгами «отпускной версии», доверили запасной комплект Снежане Романовне — женщине, чьей энергии хватило бы на небольшую электростанцию, а чувство такта у неё, кажется, даже не запускалось в базовой комплектации.
Мы стояли в прихожей. Чемоданы выпали из рук синхронно, как в плохом водевиле.
На месте нашего лаконичного скандинавского зеркала висело оно. Нечто громоздкое, в золотой раме толщиной с руку боксера, украшенное ангелочками, страдающими ожирением.
— Мама, — голос Володи, обычно низкий и бархатный, сейчас напоминал скрежет металла по стеклу. — Что это за филиал Лувра в хрущевке?
Из кухни, шурша шелками (синтетическими, разумеется), выплыла Снежана Романовна. Вид у нее был торжествующий, с начесом бросающий вызов законам гравитации.
— О, вы уже вернулись! — прощебетала она, игнорируя багровеющее лицо сына. — А я вам сюрприз приготовила. Уют наводила. А то жили как в операционной — всё белое, скучное. Ни души, ни золота.
Я молча прошла в гостиную. Мои глаза, привыкшие к минимализму, начали расширяться. Наш любимый диван был накрыт леопардовым пледом. На полках вместо книг стояли фарфоровые пастушки с отбитыми носами. А посреди комнаты, загораживая проход, стояла огромная китайская ваза в человеческий рост, расписанная павлинами, страдающими косоглазием.
— Нравится? — Снежана Романовна встала рядом, сложив ручки на груди. — Это стиль «ампир». Я в журнале читала. Дорого-богато!
Моя пятнадцатилетняя дочь Катя, вышедшая из своей комнаты с наушниками на шее, оглядела пейзаж:
— Ба, это не ампир. Это стиль «цыганское барокко раннего периода распада».
— Не дерзи старшим! — взвизгнула свекровь. — Я, между прочим, дизайнера приглашала. Свою подругу, Изольду Карловну. Она курсы закончила! Онлайн!
Владимир шагнул вперед, отодвигая мать от вазы, пока та не рухнула от его тяжелого взгляда.
— Мама, у тебя есть ровно час, чтобы вернуть всё как было. Иначе этот ампир поедет на свалку вместе с дизайнером.
— Ты что?! — тут же включила сирену Снежана Романовна. — Я старалась! Я ночами не спала! Я хотела, чтобы у вас было прилично! А то стыдно людей пригласить! Кстати...
Она сделала паузу, и в этой тишине я услышала, как тикает бомба замедленного действия.
— ...через полчаса придут мои подруги из клуба «Вдохновение». Я обещала показать им ваш новый интерьер. Мы будем пить чай.
Володя набрал в грудь воздуха, чтобы, вероятно, издать рык, от которого в соседнем доме полопаются стекла.
— Володя, тихо, — сказала я с улыбкой, от которой у мужа обычно бегут мурашки. — Мама права. Такой интерьер грех прятать. Пусть приходят.
Снежана Романовна расцвела, не заметив подвоха. А зря. Глупость — это дар божий, но злоупотреблять им не стоит.
— Юля, ты серьезно? — прошептал муж, когда свекровь убежала на кухню греметь сервизом.
— Абсолютно. Достань, пожалуйста, из кладовки мой старый мольберт и ту красную шляпу, которую ты мне запретил носить.
— Зачем?
— У нас будет не чаепитие, дорогой. У нас будет перформанс.
Через тридцать минут в дверь позвонили. Делегация клуба «Вдохновение» состояла из четырех дам бальзаковского возраста, чья совокупная любовь к сплетням могла бы уничтожить репутацию небольшого города. Во главе шла Изольда Карловна — та самая «дизайнер», женщина в берете и с шарфом, которым можно было задушить слона.
— Проходите, дамы, проходите! — Снежана Романовна сияла. — Вот, оцените! Моя работа! Ну и Изольды, конечно.
Гостьи зашли в гостиную и застыли. Леопард на диване смотрел на них с немым укором. Павлины на вазе косили еще сильнее.
И тут вышла я.
На мне была черная водолазка, та самая нелепая красная шляпа и очки без диоптрий в роговой оправе. В руках я держала указку. Рядом стояла Катя с планшетом, изображая ассистентку, и Володя с каменным лицом охранника ночного клуба.
— Добрый вечер, ценители прекрасного! — громко объявила я тоном экскурсовода в Кунсткамере. — Мы рады приветствовать вас на открытии эксклюзивной инсталляции под названием «Крик мещанства: Агония вкуса».
Снежана Романовна поперхнулась.
— Юля, что ты несешь?
— Тсс! — шикнула я, строго глядя на неё поверх очков. — Не мешайте искусству. Итак, дамы, обратите внимание на центральный экспонат. — Я ткнула указкой в вазу. — Этот объект символизирует пустоту потребительства. Огромная, бессмысленная форма, занимающая жизненное пространство, но абсолютно пустая внутри. Автор хотел показать, как псевдороскошь вытесняет здравый смысл.
Изольда Карловна, открывшая было рот, чтобы похвастаться, захлопнула его. Гостьи переглянулись. Слово «инсталляция» действовало на них гипнотически.
— А теперь — текстиль! — я указала на леопардовый плед. — Обратите внимание на этот кричащий принт. Это аллегория на животные инстинкты, подавляющие интеллект. Дизайнер смело, я бы даже сказала, дерзко, бросает вызов гармонии, создавая визуальный шум, от которого хочется бежать.
— Гениально... — прошептала одна из дам, поправляя очки. — Я читала, что сейчас в Европе моден такой... китч.
— Именно! — подхватила я. — А вот эти ангелочки в прихожей! Вы заметили их лишний вес? Это же тонкая ирония над обществом потребления! Автор высмеивает стремление казаться богаче, чем ты есть, через гротескную позолоту.
Катя, не поднимая глаз от планшета, монотонно добавила:
— Критики называют этот стиль «пост-колхозный сюрреализм». Очень смелое решение.
Снежана Романовна начала менять цвета: от бледного к пятнисто-багровому.
— Это не сюрреализм! — взвизгнула она. — Это Изольда выбирала! Это красиво!
— Конечно, красиво, — кивнула я сочувственно. — В своей уродливости. В этом и смысл перформанса, Снежана Романовна. Вы — часть экспозиции. Вы символизируете старшее поколение, которое навязывает свои представления о прекрасном, не считаясь с реальностью. Браво! Как вы вжились в роль!
Изольда Карловна, поняв, что её творение только что размазали тонким слоем интеллекта по паркету, решила спасать репутацию.
— Вообще-то, — чопорно произнесла она, — я изначально задумывала это как ироничный проект. Снежана просто не поняла концепции.
— Что?! — Снежана Романовна развернулась к подруге. — Ты же говорила «дорого-богато»! Ты же с меня тридцать тысяч за консультацию взяла!
В комнате повисла тишина. Даже леопард на диване, казалось, прижал уши.
— Тридцать тысяч? — голос Володи прозвучал как гром среди ясного неба. Он шагнул вперед, и дамы из клуба «Вдохновение» инстинктивно сбились в кучу. — Мама, ты потратила наши деньги, которые лежали в тумбочке «на ремонт машины», на эту... инсталляцию?
— Я... я хотела как лучше! — заблеяла свекровь.
— Знаете, Снежана Романовна, — сказала я, снимая очки. — Есть такой термин в психологии — «Эффект Даннинга-Крюгера». Это когда люди, имеющие низкий уровень квалификации, делают ошибочные выводы, принимают неудачные решения и при этом неспособны осознать свои ошибки в силу низкого уровня своей квалификации. Вы не просто испортили нам гостиную. Вы попытались купить уважение за чужой счет, но купили только посмешище.
Я повернулась к гостям:
— Экскурсия окончена. Вход был бесплатный, но выход — только через извинения хозяину дома за потраченные нервы и деньги.
Дамы очень быстро испарились . Изольда Карловна исчезла первой, бормоча что-то про неотложные дела.
Осталась только Снежана Романовна. Она стояла посреди «ампира», сбитая с толку тем, что её «роскошь» назвали мусором, а её саму — частью экспоната.
— Деньги вернешь, — сказал Володя. Не спросил, а утвердил. — С пенсии. По частям. А сейчас — иди домой. Ключи на тумбочку.
Она положила ключи. Молча. Без привычных проклятий и хватаний за сердце. Потому что, когда над тобой не злятся, а смеются — это обезоруживает. Смех — это единственное оружие, против которого у манипуляторов нет бронежилета.
Когда дверь за ней закрылась, Катя стянула с дивана леопардовый плед двумя пальцами, как дохлую крысу, и спросила:
— Мам, а правда есть такой эффект? Даннинга-Крюгера?
— Есть, дочь, но в народе его называют проще: «Не лезь со своим уставом в чужой монастырь, особенно если твой устав написан на заборе».
Мы сидели на кухне, пили чай из наших любимых простых кружек. Ваза с косыми павлинами ждала своей участи в коридоре. И я думала о том, что границы — это не стены. Границы — это умение вовремя напомнить человеку, где заканчивается его фантазия и начинается твоя реальность. И делать это надо так, чтобы ему самому захотелось аплодировать твоему спектаклю, даже если он в нем — главный злодей.