Палимпсест

ПАЛИМПСЕ́СТ (греч. παλίμψηστον , от πάλιν – опять, вновь и ψηστός – соскобленный), пергамен (реже папирус) с рукописным текстом, нанесённым поверх ранее написанного и удалённого (стёртого, смытого или вытравленного) текста.

Дождь начался ещё за сто километров до Октябрьска и, казалось, не собирался кончаться. Он не лил, а словно сеялся с низкого, свинцового неба, превращая мир за лобовым стеклом в размытую акварель в грязно-жёлтых и серых тонах.

Вера въехала в город на рассвете, который не был рассветом. Просто ночная чернота медленно разбавилась до цвета мокрого асфальта. Первое, что она увидела — стела на въезде: «Октябрьск». Буквы были ровные, новые, с позолотой. Ниже, уже потускнев, висел щит с девизом: «В гармонии с природой». Природа вокруг выглядела гармонично мёртвой: бесконечные леса, терявшие хвою и листву, стояли поникшие, укутанные в предрассветный туман.

Федеральная трасса сменилась хорошим почти пустым шоссе. Всё чаще мелькали указатели, рекламные щиты, придорожные кафешки и автомастерские. Потом пошли аккуратные коттеджи за высокими заборами, новенький спортивный комплекс, пустая детская площадка с ярким пластиком горки, по которому стекали ручейки. Загородный посёлок элиты сменился типичными отечественными жилыми массивами.

Город дремал на ходу: редкие машины двигались неспешно, словно боялись расплескать тишину, пешеходов почти не было, а те, что попадались, в плащах или пальто, шли неторопливо, опустив головы.

Вера свернула в центр, на «историческую» улицу. Здесь фасады старых купеческих домов были тщательно отреставрированы, но за стеклами витрин бутиков и кофеен не было видно ни души. Осенние клены, высаженные в ряд, уже сбросили половину листвы, и их оголённые, чёрные ветви порой скреблись по плитке, будто стараясь что-то стереть.

Она остановила машину у сквера с памятником Ленину, выключила двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только мерным стуком капель по крыше.

Женщина достала сигарету, прикурила, опустила стекло. В салон ворвался запах — сырой земли, прелых листьев и сладковатый, едва уловимый запах гари, будто где-то далеко жгли мусор и дым растёкся по всему городу.

Вера посмотрела на отражение в зеркале заднего вида. Усталое лицо, тени под глазами, которые не скрыть. Вспомнила фото в офисе: она в форме, с другим, уверенным взглядом, словно зовущим на бой весь мир.

«Спокойное место, — сухо подумала она, затягиваясь. — Тихий, сонный городок. Найти кости столетней давности и уехать, получив недурную по нынешним временам оплату. Приключение на полчаса».

Вера поймала взгляд женщины, вышедшей из кафе через дорогу. Та, закутанная в дорогой палантин, на секунду встретилась с ней глазами, потом быстро, без суеты, отвела взгляд, поправила сумку и пошла прочь, растворяясь в тумане у конца улицы. Это был не страх, а скорее глубокое, укоренившееся безразличие. Равнодушие, ставшее второй натурой.

Вера бросила окурок в лужицу, где он тут же зашипел и погас, подняла стекло, вновь завела мотор. Октябрьск принял её: молча, без интереса, как принимает болото брошенный в него камень — сначала рябь, а потом медленное, неотвратимое погружение в глубину, где время течёт иначе, а свет с поверхности почти не доходит.

Она тронулась с места, чтобы найти гостиницу. Первый этап работы был формальным — встреча с заказчицей, Аглаей Викторовной. Читая два дня назад электронное письмо с предложением сотрудничества и кратким описанием проблемы, Вера почувствовала лёгкий укол отторжения от этого, казавшегося претенциозным, имени. Аглая Викторовна Глинская, не хрен собачий… Очередная праправнучка крепостного, ищущая дворянские корни.

Но уже сейчас, проезжая по этим чистым, пустынным, вечно осенним улицам, Вера чувствовала не иронию, а подспудную тяжесть. Октябрьск что-то знал, что-то хранил. И всем своим сонным, благополучным видом говорил лишь одно: «Не копай. Уезжай и забудь».

***

Аглая Глинская наблюдала за Верой Сомовой, припарковавшейся и готовившейся перейти улицу, из-за тюлевой занавески кафе. Первое впечатление было скорее благоприятным.

Машина - иномарка, не новая, но чистая. Владелица явно не бедствовала, но и не позволяла себе лишней роскоши.

Она специально искала детектива-женщину. Мужчина мог бы быть грубее, торопливее, больше полагался бы на силу. А тут требовалась не сила, а упорство, местами деликатность. И умение слушать тишину.

Внешность Веры была той, что запоминается: резкие линии, точёный профиль, идеально-прямая спина. Она стояла на тротуаре, оглядывая дом, и её осанка кричала о другой жизни, о большом городе, о жёсткой дисциплине системы. Но в лёгкой ссутуленности плеч угадывалась перенесённая тяжесть. Это хорошо. У человека с таким опытом выше шанс быть осторожным и довести дело до конца, не наломав дров.

Аглая смотрела, как, шагая по «зебре», Вера скользнула взглядом – оценивающим, профессиональным – по фасаду дома, по окнам, задержала его на чём-то или ком-то. Действительно бывший следователь.

Тёмно-синий плащ без излишеств, хорошие практичные сапоги. Никаких кричащих цветов, ничего, что могло бы засесть в чужой памяти. "Знает, что может привлечь внимание. И не хочет этого".

Аглая вспомнила, как Вера закрыла дверь машины, проверила ручку. Экономные, без суеты, доведённые до автоматизма движения.

Её оценка была в целом положительной. Эта женщина не была авантюристкой, ищущей сенсации, жаждущей проявить себя. Она была профессионалом с потухшим внутри огнём. А потухшие нередко горят ровнее и дольше — им не надо тратить энергию на пламя, только на тление углей.

Когда Вера вошла в кафе, Аглая уже знала, как вести себя с ней. Никакого надрыва и дамских сантиментов, только факты и чётко очерченные границы. Она – инструмент, которому платят за работу. "А Вы - работодатель, которому нужен результат, а не сочувствие", - так должен был звучать ответный посыл.

Женщины обменялись коротким, крепким рукопожатием, заказали чай и пирог. Аглая отметила, как Вера смотрела на репродукции, украшавшие кафе, — не с любопытством, а как на возможные улики, на её пальцы, державшие чашку, тонкие, но с крепкими суставами. Руки того, кто привык работать.

«Справится ли? Она умная, уставшая, а потому — сосредоточенная на цели. Не станет разбрасываться. Но... слабая. Даже не так – надломленная. Не физически, душевно. Груз прошлого явно тянет её вниз. Сломается ли она, если на неё надавить? Вероятно. Бросит всё и умотает домой, будь готова к этому, Глаша. Но если давление будет не слишком сильным, а цель - ясной... эта следачка дойдёт до конца. Для неё это будет шанс что-то доказать. Не мне, себе".

И когда Аглая Викторовна произнесла свои заключительные слова: "Меня интересует только результат", — она смотрела прямо в глаза Вере. И в глубине её собственного почти неживого взгляда, возможно, мелькнула тень чего-то, кроме сухости. Тень странной, безрадостной солидарности. Они были разными, но их объединяло одно — обе пытались предать земле то, что давно должно было лежать в ней, и обе знали, что мир устроен так, что мёртвые часто оказываются сильнее живых.

- … И ещё один вопрос, – поставив чашку, сказала Вера. – Почему я? В Октябрьске есть настоящий профессионал, Валик Барбело. У нас общая знакомая в здешней прокуратуре[1]. Он, конечно, чудак, но детектив от Бога.

Аглая отрицательно качнула головой.

- Я слышала о нём, и тоже хорошее. Но…во-первых, говорят, он с головой ушёл в какую-то давнюю тёмную историю с маньяком и не берёт заказы. Во-вторых, я бы не хотела связываться с мужчиной. Есть ситуации, где они незаменимы, но в моём деле нужна деликатность, а не напор. В-третьих, в Октябрьске всё настолько переплелось и у всех так замылены глаза… Нужен человек со стороны.

***

С Леной Мироновой они смогли пересечься только «на ногах» - вернее в салоне Вериной машины. Вера протянула давней знакомой стакан с её любимым капучино.

- Выдохни, страж закона.

- Спасибо.

Лена сделала долгий глоток.

- Значит, Глинская, младшая сестра начальника юротдела местного деревообрабатывающего завода… Вдова, муж умер от рака, детей нет. Думала, она давно уехала в Москву или на юг. Глинский, братец, имел долю акций завода. Он был холостяк, детей тоже не нажил, вот и написал завещание в пользу Аглаи. Наследство такое… на кота широко, на собаку узко, но и не гроши. На жизнь хватит, а Глинская не из тех, кто ноги шампанским моет. Плохого о ней не знаю.

Вера кивнула.

- Она и планирует свалить, но, как сказала, перед этим хочет привести дела в порядок.

- Найти кости прадеда-белогвардейца? Хм. В гражданскую ЧК тут писала, не гуляла, не его одного в лесочке или на лугу прикопали. Сейчас об этом не принято распространяться, у нас же это снова Великая русская революция (Лена иронически усмехнулась), но из песни слов не выкинешь. Ладно (она в своей манере стукнула кулачком по колену, прикрытому синей форменной юбкой), попробую хоть направление указать.

- Буду благодарна. Лена, если не секрет, чем это Валик так занимается, что даже заказы не берёт?

Взгляд Мироновой мгновенно сменился, став острым, чисто прокурорским.

- А ты, Вера, откуда знаешь?

- От Аглаи.

- Странно, ей-то откуда… Хотя, у нас же деревня тут, слухи ходят.

- Это Строитель? Да? Опять? Валик так и не…

Елена кивнула.

- Остальное секрет, Вера.

Миронова отпила кофе, словно ставя точку.

- Поняла, Ленок. Больше не лезу.

Вера зацепилась взглядом за складку на её форменной рубашке. В памяти всплыло не изображение, а ощущение: жёсткий, немного колющий воротник под кителем. То, как китель сидел в плечах, чуть стесняя движения, напоминая о дисциплине каждым своим прикосновением. Как форменная юбка давила на живот после обеда. Это был дискомфорт, который она тогда ненавидела, а теперь вспоминала почти с тоской — потому что это был дискомфорт от принадлежности к системе. От того, что у тебя за спиной стоит вес учреждения, пусть и неповоротливого, но огромного. А сейчас – пустота.

Иногда Вере не хватало не пистолета (он у неё был), а вот этого ощущения: шершавой полушерстяной ткани на сгибе локтя. Она сама сбросила эти доспехи, написав рапорт и сдав удостоверение. Иногда Вере казалось, что тот поступок был её главной ошибкой. Она сняла не просто форменную одежду — она сняла с себя единственную понятную ей роль в этом мире, где правила оказались фикцией, а справедливость — товаром.

Человек, чьи останки ей предстояло найти, тоже носил форму.

***

Вечер в гостиничном номере тянулся бесконечно. Вера сидела на краю кровати, растирая нывшие виски, и мысленно возвращалась к Аглае. Подтянутая, строгая, лет сорока пяти-пятидесяти на вид. Дорогой, но консервативный серый костюм, белое пальто на стуле, безупречная укладка, моложавое лицо. Руки без следов домашней работы, но не изнеженные. Взгляд прямой, оценивающий, без тени вдовьей слабости.

Зачем ей это нужно? Зачем? Ради очередного памятника на и без того тесном кладбище Октябрьска? Заказывала бы в церкви панихиды да сорокоусты… Память можно хранить и в сердце. Восстановить «связь времён»? Показать красным победителям, что их победа не абсолютна? Продемонстрировать свои «белые» убеждения? Напомнить о былых преступлениях? Вряд ли, по всем пунктам. Аглая Глинская, несмотря на овеянную историей фамилию, точно не погружённый в прошлое романтик, а вполне прагматичная, даже жестковатая современная дама.

Да и какие сейчас красные, белые?.. Вся страна ходит в алкомаркет с двуцветным названием, вот вам и конец гражданской. Белые наши - просто реконструкторы, толкиенисты в самопальных погонах. А красные порой живут в Тае и рекламируют кредитки. Оно и к лучшему, на Украине вон всамделишные петлюровцы людей режут, как у Булгакова.

Что она дала? Немногое: ФИО расстрелянного прапрадеда, выцветшее фото офицера в царском мундире, городские легенды да смутные слухи, мол, там и там хоронили… Дескать, в ту осень 1919-го в лесах под Октябрьском творилось нечто такое, о чем и сегодня шепчутся в страхе. Негусто. Она явно знает что-то ещё, но хочет, чтобы Вера дошла до этого сама.

Там, за чаем Вера сказала заказчице:

- Аглая Викторовна, даже если поиски увенчаются успехом, Вы должны понимать… Нельзя просто так взять лопату и откопать человеческие останки, даже столетней давности с гаком… Эксгумация жёстко регламентирована законом.

- Я понимаю, - жёстко ответила Глинская. – Ваше дело, Вера Михайловна, показать место – тут. Дальше моя забота. Покойные супруг и брат оставили после себя не только память, но и связи. Всё сделаем по букве закона.

«По букве так по букве. Букву у нас все чтут, с духом не особо получается», - подумала Вера. - А всё же странное дело и мутное».

***

Утро, словно, профессиональный боксёр, нанесло сразу два удара подряд.

Первый: сообщение в телеграме от Лены Мироновой. «Проверила. Нужные дела в архиве утрачены. Есть одна ниточка, но о ней при личной встрече. Когда, пока не знаю. Дел по горло. Напишу».

Прямая и торная дорожка оборвалась, не успев начаться.

Второй удар, сама того не ведая, сделала миловидная администратор на ресепшен, протянувшая Вере конверт с надписью «В.М. Сомовой».

- От кого это?

- Не знаю, - с дежурной улыбкой сказала девица, - передал мужчина, сказал, мол, Вы ждёте.

-Я?!

Вера озадаченно забрала письмо. Глинская что ли? С причудами, однако, дама… Вера аккуратно распаковала конверт, достав лист простой офисной бумаги, – и вздрогнула.

«Оставь кости в земле. Они кормят наш лес», - гласили отпечатанные на принтере буквы.

Вера ощутила, как по спине пробежал холодок. «Никакой паники, — приказала она себе. — Никаких эмоций». Женщина хмыкнула, будто прочла глупый спам, сложила листок, сунула в карман и, кивнув девушке, медленно пошла к лифту, чувствуя, как у неё предательски дрожат колени. Расслабилась ты за эти годы, капитан Сомова. Забыла, как напротив тебя сидели убийцы, разбойники, насильники – и ничего. А сейчас поджилки затряслись.

Чтобы занять себя, она сходила до книжного, купила карту Октябрьска и окрестностей. Вернувшись в номер, разложила её на столе, открыла заметки в телефоне и начала ставить на карте аккуратные крестики ручкой — там, где, по словам Глинской, могли быть захоронения

«Дождь закончился, прокачусь, развеюсь. Карта — это одно, а земля — совсем другое, она шаги помнит. Узнать всё своими глазами и ногами – это первое дело. А раз в год и палка стреляет. Шанс, что какой-нибудь местный дед ткнёт пальцем прямо в нужную яму и ляпнет: "А тут, унучка, твоего офицера большевики закопали", — мизерный. Но он есть. Многолетние «глухари» из-за такой случайной мелочи порой распутывались… И уж точно это лучше, чем сидеть в четырёх стенах и накручивать себя. Действие – лучшее успокоительное, Верочка».

Она натянула джинсы, свитер, сняла с вешалки плащ. Тёмно-синий, почти как цвет её прежней формы. Он не стеснял движений, но и не развевался — он обтекал её, строгий и функциональный. В сильном ветре Вера запахивала его плотнее и поднимала воротник, почти скрывая лицо. Это не просто одежда. Это её вторая кожа, её новые доспехи и её укрытие.

***

Старый карьер был первым пунктом в этой экскурсии. Он встретил непрошеную гостью гробовой тишиной, нарушаемой лишь хлюпаньем воды под ногами. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом глины и гниющей листвы. Вера медленно обходила периметр, сверяясь с картой. Никакого словоохотливого деда там не было, но чувство, что за ней наблюдают, возникло мгновенно — спину снова, как и в гостинице, сковал холодный, животный спазм.

Они вышли из-за кустов ржавого шиповника, словно порождение самого карьера — трое, в потрёпанных куртках и грязных ботинках. Незнакомцы старательно изображали опухших от пьянства алкашей и маргиналов – именно изображали. Вера сразу поняла, что троица ломает комедию: ясные, хищные, оценивающие глаза мужчин были совершенно трезвыми, походка – твёрдой, движения – слаженными.

- Ой, кого ветром занесло! — гаркнул первый, широко ухмыляясь. — Дамочка, Вы тут не потерялись часом?

Его дружки расступились, беря её в полукольцо Вера инстинктивно отступила, сжимая телефон в кармане плаща. «Не провоцировать. Спокойно отступаем», — пронеслось в голове.

- Я уже ухожу, — сказала она ровно, делая шаг назад.

- Куда это так быстро? — второй перегородил ей дорогу. — Мы тут все свои, можно познакомиться. Худая, но ничего.

Он цинично оглядел её с ног до головы, задержавшись глазами на груди.

- Отвалите, — бросила Вера ледяным тоном, который раньше заставлял пятиться хулиганов.

Троица презрительно загоготала.

- «Отвалите», — кривляясь, передразнил третий, самый крупный. — Да мы тебе тут такое предложим, сама разденешься. Место тут уединённое, историческое. Можем историю сделать.

Слова сменились действиями. Первый схватил её за руку выше локтя, жёстко, до боли. Его пальцы впились в ткань плаща.

- Пусти! — рявкнула Вера, пытаясь вырваться. Сердце буквально колотилось о рёбра.

- Не-а, — прошипел он, притягивая её к себе. Его дыхание обожгло щёку. — Ты нам тут всю рыбалку распугала. Надо компенсировать.

- Заткнись, а то хуже будет, - сказал второй. – Здесь и прикопаем, не ты первая, тёлка.

Вера подавила приступ паники. «ВЫРВАТЬСЯ И БЕЖАТЬ!»

Она рванула с такой силой, что плащ затрещал по швам, но выдержал. Агрессор не ожидал такой ярости и на миг разжал пальцы. Этого хватило, Вера, спотыкаясь, побежала по скользкой глине к своей машине, припаркованной в двухстах метрах на просёлочной дороге. За спиной раздались крики, тяжёлый топот, свист.

- Держи её, суку!

- Не уйдёшь!

- Беги-беги, девонька, всё равно поимеем!

- Чур, я первый!

Вера не бежала – ноги буквально несли её над землёй. Один из мужчин был уже близко, так близко, что она слышала его хриплое дыхание. Ноги подкашивались. Машина. Сто метров. Ключи. Где ключи? В кармане. В кармане плаща.

Вера влетела на дорогу, почти падая. Щёлкнул замок. Она рванула дверь, ввалилась на сиденье, захлопнула. В тот же миг чьё-то тело тяжело рухнуло на капот, кулак ударил по стеклу.

- Вылезай, стерва!

Дрожащими руками она вставила ключ, повернула. Двигатель зарычал. Она бросила взгляд в зеркало — искажённое злобой лицо прилипло к стеклу.

Вера втопила педаль газа в пол. Колёса забуксовали на грязи, потом с визгом зацепились за грунт. Машина рванула вперёд. Тот, кто был на капоте, с криком скатился на землю. В зеркале заднего вида три фигуры быстро уменьшались, один из хулиганов поднимался с земли, тряся кулаком.

Вера ехала, не разбирая дороги, пока карьер не скрылся за поворотом. Только тогда позволила себе выдохнуть — судорожно, рывками, со свистом и всхлипываниями. Руки тряслись так, что пришлось съехать на обочину. Она опустила голову на руль, давясь сухими, беззвучными рыданиями. Достала сигарету, глубоко затянулась, глядя на свои дрожавшие на руле пальцы. Дрожь понемногу отступала, сменяясь вопросами. Связаны ли нападение и записка? Имеют ли они отношение к заказу Глинской? Знает ли Глинская, насколько опасную работу она ей поручила, во что втянула? По всем вопросам ответ один: не факт.

Она реально расслабилась. Теряет форму. Привыкла искать неверных жён, пьющих мужей да мелюзгу, кидающую на бабки такую же пузатую мелочь. Травмат надо всегда брать с собой, а не мариновать в бардачке! Вера громко и нецензурно выругалась.

Она набрала номер Аглаи, долго слушала гудки, положила трубку. Промелькнула жуткая мысль: может, за Глинской уже тоже пришли. Пикнуло уведомление. Елена Миронова могла вечером приехать к гостинице. Хоть какая-то определённость. Хоть кто-то свой.

Телефон зазвонил – Аглая. Глинская была в Москве, где планировала провести ближайшую неделю. Отступила с поля боя, ясно-понятно. Делиться с заказчицей всеми перипетиями Вера пока не стала. Рано. Непонятно, кто она в этой игре — союзник, пешка или мишень. Лучше промолчать.

- Просто хотела сказать, что работа затянется. Архив нам ничем не поможет, всё утрачено.

- Вера Михайловна, меня интересует не затраченное время, а результат. Спокойно работайте, без спешки. И, пожалуйста, будьте осторожны.

«Спокойно», — мысленно повторила Вера, глядя на ссадину на своей руке.

***

Они встретились у гостиницы. Лена, закутанная в длинное чёрное пальто, стояла под тусклым фонарём. Она бессильно развела руками.

- Я буквально на пять минут, Верочка. Дома кавардак, работа валом… С архивом глухо. Говорят (она ядовито выделила слово), всё утрачено…

Миронова достала из кармана смятый листок, выдранный из блокнота.

- Это телефон Ивана Кузьмича Игнатова. Он сейчас работает в краеведческом музее. До этого долго занимался тематикой репрессированных, гражданской войны…пока кислород на этом направлении совсем не перекрыли. Если он не поможет…

Лена снова развела руками.

- Он умный, ходячая энциклопедия. В Октябрьске знает каждый кустик. Но…чудак. Вроде Валика, только в квадрате. Даже в кубе. И попивает. Купи ему коньяк, иначе разговор не склеится.

Она понизила голос:

- У него жена, Зульфия лет тридцать назад без вести пропала. Официально (Лена снова выделила голосом слово). Есть версия, что это дело рук Строителя, хотя я сомневаюсь, а Барбело не верит.

Миронова помялась, поправила воротник пальто, будто ей стало дуть, и продолжила, глядя уже не на Веру, а куда-то в темноту

- Так, Вера. Теперь самое главное. Я тебе доверяю, поэтому и говорю всё это. Скажем так, приезд твой заметили.

«О, как неожиданно», - ехидно подумала Вера, вспоминая марш-бросок в карьере.

- Со мной уже говорили… Нет, меня без каши не съешь, не вкусно будет, а вот тебя… Словом, подумай, Вера. Но поступай так, как считаешь нужным. И звони мне только в случае полного...

- Пушного зверька? – усмехнувшись, спросила Вера.

- Я сделала, что смогла. Всё, пока.

Резко развернувшись, Лена быстрым шагом зашагала к своей машине, растворившись в темноте так же внезапно, как и появилась.

«Все ждут, что я сделаю за них грязную работу», - подумала Вера.

***

- «Рождённые в года глухие…» Присаживайтесь, Вера Михайловна. Чай. Конфеты. Зуля любила, теперь вот я люблю… за неё.

Ивану Кузьмичу над вид было чуть за шестьдесят. Он не опустился на табурет рядом с Верой, а осел, будто под тяжестью невидимого груза. Цепко схватил бутыль, ловко откупорил её, плеснул коньяк в стакан, жадно и хищно выпил. Жест этот дико контрастировал с его церемонным поведением старого интеллигента, хорошим, хоть и потёртым, рябым пиджачком, отутюженными брюками, белой рубашкой, тщательно причёсанными жидкими седыми волосами. Серые умные не по-старчески внимательные глаза подёрнулись на пару мгновений влажной плёнкой. Заострились скулы, ещё сильнее запали щёки. Порозовев, Игнатов начал рассуждать - тихим, хрипловатым, но чётким лекторским голосом

- Октябрьск - это не просто город. Это палимпсест. Слой на слое. Восемнадцатый век, купцы, пугачёвцы. Девятнадцатый — железная дорога. Двадцатый… Гражданская, тридцать седьмой, девяносто четвертый. Каждый слой пишется кровью, а сверху замазывается известью благополучия. Но известь трескается. И проступают старые буквы.

Руки его машинально попытались поправить отсутствующий галстук.

- А Лену Лебедеву я хорошо помню. Читал у них на юрфаке историю. Она - одна из немногих, кто слушал не ради галочки. Хорошая девушка... Славная.

- Она сейчас Миронова, Иван Кузьмич.

- Ааа, ну и отлично. Так вот, Вера Михайловна… Это как родственник благородного семейства, осуждённый за растление детей. Как напоминание проститутке, женившейся на герцоге, о трудовом стаже в весёлом доме. Скелет, который никак не выкинуть из шкафа.

Он выпил ещё.

- У Наполеона были революция, якобинский террор. У Екатерины - дворец в Ропше. У её внука - опочивальня в Михайловском замке. У правнука - Сенатская площадь. У Сталина - гражданская и Коминтерн. У нынешней России - девяностые. Проклятые, осуждённые, обруганные, заклеймённые позором, заметённые под ковёр - но не отменённые.

Иван Кузьмич внезапно засмеялся - сухим, беззвучным смешком, от которого стало холодно.

- Октябрьск… Он как эта осень. Кажется, всё умирает красиво. «В гармонии с природой». А на самом деле — просто гниёт. Медленно. И вонь эту называют поэзией увядания.

Вера старательно боролась с раздражением. Не на Игнатова - на Елену, отправившую её слушать пьяную болтовню пожилого вдовца.

- Вы поняли, к чему я клоню, Вера Михайловна? - вдруг чётким и совершенно трезвым голосом спросил тот.

Теперь перед женщиной сидел не полупьяный дедушка-книгочей, а строгий профессор, ловящий нерадивого студента на незнании азбучных истин.

- У нас сложная история, согласна…

- Палимпсест, Верочка, палимпсест, подумайте. Вы же детектив!

- Извините, Иван Кузьмич (Вера в манере Мироновой развела руками). Я знаю это слово, его значение, но…

- Вы думаете, в земле Октябрьска лежат только кости времён гражданской войны и сталинских репрессий?

Он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал пронзительным.

- Верочка, Вы будете ещё чаю? Нет? С меня тоже хватит, разговор долгий. Идёмте в комнату, покажете свою карту, что там Вам Глинская наговорила.

Несколько забитых книгами шкафов поднимались до потолка. На стенах висели виды старые фото с видами города и репродукция «Апофеоза войны» Верещагина. Милое украшение… Внимание Веры привлек стоявший на журнальном столике рядом с ноутбуком портрет женщины. Профессиональное фото конца 80-х - начала 90-х, сделанное в фотоателье. Красивая женщина в простой белой блузе с кружевным воротом сидела на нейтральном фоне, чуть повернув голову.

- Зуля моя, - пояснил Иван Кузьмич. - Зульфия… Недавно тридцать лет было, как мы…расстались.

Зульфия была поразительно красива, не броско, но глубоко. Классические правильные черты: высокие скулы, тёмные, спокойные глаза с лучиками вокруг (она часто смеялась, судя по ним), густые волосы, убранные в элегантную, но простую причёску. Улыбка не широкая, а сдержанная, интеллигентная, с лёгкой задумчивостью в глазах. Она выглядела как человек из другого, более светлого мира.

Вера, вздрогнув, вспомнила слова Лены, что эта чистая красивая женщина «официально» пропала без вести. Светлый, ясный взгляд с фотографии, другой мир — всё это было поглощено октябрьской землёй, как и прадед Глинской. «Без вести». Словно тяжёлый, холодный камень упал ей в желудок.

Игнатов тем временем погрузился в карту. Взяв красную ручку он, словно проверяя студенческую курсовую, что-то чертил, зачёркивал, правил, расставлял крестики и точки.

- В девяностых делили леспромхоз и деревообрабатывающий завод. Девяносто четвёртый, девяносто пятый год…Не делили — рвали на части. И… мусор нужно было куда-то девать. Людской мусор. Кто отбивался, хватал куски без спроса. Или кто видел лишнее. Кто, — его голос дрогнул, — просто оказался не в том месте не в то время. Они не стали мудрить. Зачем? Зачем искать новое место, если старое отлично работает? Вот Вам и палимпсест.

Вера молчала. Её раздражение испарилось, оставив во рту вкус медной монеты. Она смотрела на эту жуткую схему, на дрожащий старческий палец.

Иван Кузьмич отвернулся к окну.

- Моя Зуля там же, я знаю. Все знают. Один следак в милиции бубнил мне в своё время, мол, тогда же Строитель лютовал, душегуб этот, восемь женщин погибло, может и она… Сам в эту ересь не верил. Чушь! Все знают, что Зулю в тот вечер затолкали в машину и увезли куда-то. Она работала в бухгалтерии леспромхоза, всё видела, что они там творили… Надеюсь, не глумились, не мучили…сразу…

- И Вы… Вы предполагаете, что останки, которые я ищу… — с трудом выдавила из себя Вера.

- Не предполагаю. Знаю, — Иван Кузьмич откинулся на спинку стула, и профессорская строгость мгновенно сошла с него, сменившись той же усталой обречённостью. — Ваш белый герой лежит в компании как минимум дюжины несчастных из девяностых сверху.

- И тех, кто их туда отправил, — он выдохнул, — это не просто бандиты в трениках. Это те, кто сейчас разливает коньяк и шампанское в мэрии и спонсирует наш милый «осенний фестиваль». Они никому не позволят копать под этот фундамент. И я не могу поверить, что Аглае Глинской ничего об этом не известно.

Он замолчал. Тишина в комнате стала звонкой, как лёд.

- Так зачем Вы мне это говорите? — наконец спросила Вера. — Чтобы я испугалась и уехала?

Иван Кузьмич медленно покачал головой. Он снова посмотрел на фотографию.

- Нет. Чтобы Вы, если уж будете копать, понимали, что именно Вы поднимаете на свет. Решение только за Вами, Верочка, Вы погоны носили, а человек, распоряжавшийся чужими судьбами, обязан знать, что делать со своею.

Болтают, мол, власти боятся памяти о репрессированных, оберегают светлое имя Сталина... Наивная чушь! Другого они боятся, Верочка. И вот что я Вам напоследок скажу: живые не должны гибнуть ради мёртвых. Подумайте об этом. Вы ещё молодая совсем.

***

Первым порывом было набрать Лену. Но нет. Тащить её ещё глубже в эту трясину? Нет уж! Есть куда более подходящий кандидат. Для начала надо вернуться в номер.

Видеозвонок начался. Сидя на гостиничной кровати, Вера, не дожидаясь приветствия, отчеканила прямо в экран:

- Аглая Викторовна, времени мало у нас обеих, так что будем говорить начистоту.

На экране лицо Глинской оставалось невозмутимым, лишь брови слегка поползли вверх.

- Я полагала, что мы так и общаемся, Вера Михайловна. В чём проблема?

- Аглая Викторовна, Вы понимали, с какими трудностями будет связано выполнение Вашего поручения?

- К чему Вы клоните?

- Вы знали, что Ваш прадед лежит, скажем так, не в одиночестве? И это не его соратники по белой борьбе. Просто «да» или «нет». Иначе я отключаюсь, сажусь в машину и еду домой. Дальше делайте, что хотите. Судиться со мной не советую, говорю сразу.

Глинская отвернулась, её плечи слегка ссутулились. Помолчав с полминуты, она глухо сказала:

- Да… В общих чертах… Подозревала…

- И вляпали меня в это дерьмо. Прекрасно. Действительно, зачем самой рисковать! Верно? На меня уже нападали, ставлю в известность.

- Боже… Вы целы?

- Цела и невредима. Пока. Я неплохо бегаю.

Вера с досадой стукнула ладонью по кровати. Голос её из обвиняющего стал вопрошающим.

- Вам это зачем, Аглая Викторовна? Не понимаю.

Глинская на экране потупилась. Пауза затянулась. Когда она заговорила, голос был отрывистым, сбивчивым, будто слова выталкивались наружу против её воли.

- Муж… Брат… Это и их рук дело тоже. Девяностые, завод, леспромхоз… Я сама ни в чём не участвовала, клянусь, но знала многое. Как люди исчезали. Как покупали ментов и прессу. Как…

- Бухгалтер Зульфия Игнатова тоже?

Глинская зажмурилась, по её щекам быстро потекли слёзы. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Потом, всхлипывая и давясь, продолжила:

- Брата и мужа покарал Бог. Рак, инфаркт. Их деньги - мои. Но… Иногда мне кажется, что я чувствую запах земли. Мне целуют или жмут руки те, кто отдавал приказы… Я пью с ними вино, ем… Ночью мне снится тишина. Ни выстрелы, ни крики - тишина. Глухая, абсолютная. Я… я стою среди неё, открываю рот, чтобы прокричать обвинение, но не могу издать ни звука. Потом просыпаюсь с ощущением, что моё горло сжато ледяной рукой. С недавнего времени я не выношу вида мяса.

Меня Бог тоже покарал. Мне пятьдесят, и я бездетна, Вера Михайловна.

- Это эмоции, я не психотерапевт. Ближе к делу.

- Я так больше не могу! - крикнула Глинская. - Надо было делать хоть что-то! Сколько можно молчать, просто жить с этим! И я решила: была - не была. Хватит.

- Красивый жест за чужой счёт.

- Здесь нужен человек со стороны, Вера Михайловна…

- Которого не жалко. Одноразовое орудие. Скальпель - вскрыл гнойник и выкинул. И заметьте, всегда можно сказать: я просто историю семьи изучала, а она сама во всё влезла. Вы недаром носите белое пальто, Аглая Викторовна.

Глинская слабо, почти беззвучно рассмеялась.

- О, Вы точно были прекрасным следователем.

- Не подкупите.

- Вера Михайловна, - буквально затараторила Глинская, - Вы совершенно свободны. Можете ехать домой, я заплачу как за полностью выполненную работу, прямо сейчас всё переведу. Простите меня, я повела себя как безответственная дура…

- Подумать надо. До завтра.

Вера отключилась. Её переполнял знакомый омерзительный коктейль эмоций: ярость, отвращение, ненависть, бессилие. И, как по нажатию кнопки, полезли воспоминания. Давние, острые, как осколки: её, взрослую женщину и профессионала, отчитывают в кабинете с коврами, как провинившуюся школьницу; её рука, выводящая буквы в рапорте об уходе… В этот момент зазвонил гостиничный номер. Голос администратора в трубке проговорил:

- Вера Михайловна, к Вам гость. Ждёт в лобби.

- Какой ещё гость? Я никого не звала.

- Минуточку…

Глухой шёпот, трубку явно прикрыли рукой.

- Он сказал, что у вас есть общие знакомые. Как? Ага. Их фамилии Игнатов, Миронова и Глинская. Сказал, Вы поймёте.

Вера вздрогнула.

- Хм. Странно. Ладно, пусть ждёт. Спускаюсь.

«Кто это? Нешто Валик Барбело?»

***

Гость, представившийся Сергеем Сергеевичем, – идеально выбритый мужчина лет сорока в безупречном неброском костюме - чуть ли не силой отвёл её в итальянский ресторанчик в квартале от гостиницы. Затем, точно ломая очередной рубеж обороны, убедил Веру, хотевшую ограничиться кофе, заказать хотя бы салат.

- Естественно, я плачу за всё, - улыбаясь, сказал он.

Но улыбка эта была лишь движением мышц. Глаза, цвета мокрого асфальта, оставались пустыми и холодными, как объективы камер.

Они - одного поля ягоды, поняла Вера. Офицеры враждующих армий за столом переговоров.

- Ваша деятельность, Вера Михайловна, - тихо, чётко, с лёгкой, почти отеческой интонацией говорил он, - привлекла внимание.

- Я заметила, - съехидничала Вера.

- Да, да, понимаю. Приношу извинения от своего имени и от имени своих доверителей. Иногда важные дела поручают идиотам. Хорошо, что я недавно разговаривал с Леной Мироновой и смог вовремя вмешаться. Угощайтесь.

- Сергей Сергеевич, мы все всё прекрасно понимаем, - перешла Вера в контрнаступление. – Давайте сразу к делу.

- Хорошо. Вера Михайловна, Вы профессионал. Давайте не будем делать вид, что Ваше задание – просто упражнения в генеалогии рода Глинских. Мне известно, что Вы были у этого пьяницы Игнатова…

Вера угрюмо кивнула

- Словом, нам важно, чтобы Вы и Аглая Викторовна копали там, где надо, и взяли только своё. Люди, которые в своё время возродили этот город, очень хотят спать спокойно. Мы предлагаем Вам цивилизованное решение. Выполните Ваш контракт с Глинской, получите деньги, и все будут довольны. Любой иной сценарий будет сопряжён с издержками. И зацепит в этом случае не только вас двоих.

- Сергей Сергеевич, что случилось с Зульфиёй Игнатовой? – в лоб спросила Вера.

Он даже бровью не повёл.

- Это не входит в круг Ваших вопросов. И не должно Вас интересовать.

Голос мужчины напоминал прозрачную, но непоколебимую стену.

- И не надейтесь на Елену. Она, возможно, поступится ради Вас карьерой…но не семьёй, сами понимаете.

- Чего Вы хотите?

Сергей отпил воды, поставил бокал с тихим стуком, обозначив конец светской беседы.

- Мы понимаем, что Вы не согласитесь уехать с пустыми руками. Поэтому доверьтесь мне, Вера Михайловна. Донесите мои слова до заказчицы. После эксгумации и перезахоронения останков штаб-офицера Глинского – уезжайте из Октябрьска и забудьте всё. Обе. Насколько мне известно, Аглая Викторовна давно об этом думает.

- А Зуля Игнатова?

Во вздохе Сергея зазвучало даже нечто вроде сострадания.

- Вера Михайловна…Чисто по-человечески я Вас понимаю. Вы хотите помочь горюющему мужу - это похвально. Но давайте будем реалистами. Даже если Ваше предположение верно (а это лишь предположение), что оно изменит? Откроют старое, спящее дело? Устроят эксгумацию? Найдут, возможно, десятки тел? И что потом? Снова десятки разрушенных жизней, общегородской передел всего и вся, конец всему, что здесь построено за тридцать лет. Ради чего? Ради одной пропавшей без вести, которая знала больше, чем положено?

Он сделал паузу, словно давая ей осмыслить услышанное.

- Её нет, Вера Михайловна. Юридически, фактически — её нет. И это к лучшему. Для всех. Для города. Для Игнатова. Иногда отсутствие — это и есть окончательный покой. Иногда тайная могила — единственная могила, которая никого не губит.

Вера чувствовала, как её решимость, этот ледяной ком, начинает таять под холодным давлением его логики. Сергей не угрожал. Он объяснял, как учитель объясняет ребёнку закон гравитации.

- Я могу просто указать место. Мужу. Чтоб ему было куда ходить. Чтобы он отпустил, наконец, призрак.

Сергей покачал головой. Этот жест был окончательным, как удар ножа гильотины.

- Нет. Вы не можете, потому что Вы не знаете места. Это будут Ваши домыслы, не более. Город не позволит этого. Я не угрожаю, это констатация факта, как погода за окном. Октябрьск в виде исключения отдаст нам одного своего мертвеца, старого. На этом точка. Желать невозможного глупо. Хватит жертв, Вера Михайловна.

Вера помолчала, собираясь с силами для последнего выстрела. Затем зло проговорила:

- Надеюсь, Ваши хозяева, благодетели Октябрьска не подсунут Глинской кости коровы или лошади.

Угол рта Сергея дёрнулся - ей всё же удалось на мгновение пробить эту броню. Впрочем, мужчина сходу овладел собой.

- Не волнуйтесь. И вот ещё что, Вера Михайловна. Поверьте, я смогу узнать, что Вы или госпожа Глинская не держите слово. Даже если это произойдёт вне Октябрьска. Надеюсь на Ваше благоразумие и умение убеждать. У Вас в Октябрьске подруга.

***

Накрапывал мелкий нудный дождь. Вера всматривалась в Глинскую, стоявшую у свеженасыпанного холмика с крестом. Аглая Викторовна, не в белом пальто, а в чёрной накидке, плакала; тихие, бессильные слёзы стекали, размывая идеально наведённый макияж. Она плакала не по прадеду. Глинская, чудом уцелевший осколок древнего рода, плакала по себе: по своей трусости, по тому, что её маленький, оплаченный деньгами и чужим риском, акт робкого сопротивления закончился ничем. Октябрьск проглотил и это. Он остался прежним.

Вере не было её жалко. Жалости заслуживали два других человека: живой, который не может найти покоя, и мёртвая, у которой нет даже могилы. Им она помочь не смогла.

- Я поеду, Аглая Викторовна, - глухо бросила Вера и зашагала к машине, оставляя за спиной свежий холмик, плачущую женщину и неподвижный город под осенним дождём.

Комментарии

«У Екатерины - дворец в Ропше. У её внука - опочивальня в Михайловском замке. У правнука – Сенатская площадь» - имеются в виду: убийство в Ропшинском дворце (сейчас Ленобласть) свергнутого императора Петра III, супруга Екатерины II; убийство в Михайловском (Инженерном) замке императора Павла I(как минимум, с ведома его сына цесаревича Александра, будущего императора Александра I); восстание декабристов в начале царствования младшего брата Александра I – императора Николая I.

В произведении использовано стихотворение А.А. Блока.

Февраль 2025 г.

[1] Валентин Барбело, Елена Миронова, маньяк Строитель – персонажи повести «Великое отступление» (входи в сборник «Пределы бездны»).