Пять лет мы отказывали себе во всем. Летние отпуска, новые вещи, походы в рестораны — все это растворилось в одной цели. Ключи от новой квартиры наконец-то лежали на нашем кухонном столе. Их холодный блеск казался самым теплым светом на земле.
Это была не просто ипотека. Это наша крепость, наш общий щит от невзгод. Миша обнял меня сзади, и его молчание говорило больше любых слов. Мы сделали это. Скоро двери закроются только за нами.
Резкий звонок в дверь разрезал тишину, как нож. Мы вздрогнули одновременно, словно воровали собственное счастье. На пороге стояла Людмила Петровна. А за ее спиной маячил костлявый мужчина с маленьким чемоданом.
— Встречайте, родные! — свекровь вплыла в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Это Степан. Мой благодетель и… пострадавший человек. Его буквально выгнали на улицу недобросовестные арендодатели.
Степан кивнул. Его глаза — быстрые и холодные — мгновенно оценили обстановку. Миша замер, и я узнала этот детский ступор в его глазах. Он снова был маленьким мальчиком перед властной матерью.
— Людмила Петровна, вы понимаете, у нас сейчас полный хаос, — я попыталась вставить мягкий протест. — Ремонт, пыль, ночевать негде. Она махнула рукой, будто смахивая назойливую мошку.
— Пустяки! Мы люди простые. Степану и диван — уже благодать. А я помогу вам обустроиться. Чаю, милые? Она уже шла на кухню, будто всегда здесь хозяйничала. Слово «погостить» начало пахнуть вечностью.
Первые дни Степан был тише воды. Потом начал «помогать». После его «ремонта» стиральная машина вышла из строя с гулом реактивного двигателя. Он «договорился» о проводке, и мы три дня жили при свечах.
Людмила Петровна вела свою войну тоньше. За ужином она вздыхала: «Вот Степан — золотые руки. Настоящий мужчина». Взгляд скользил на Мишу: «Не то что наши книжные черви, от которых практического толку — ноль». Мой муж замыкался, уходил в себя.
Однажды ночью я застала Степана за моим открытым ноутбуком. Он не испугался, не извинился. — Почту проверял. Свою. У вас хороший интернет, — бросил он ровным тоном. Это был уже не намек, а открытый вызов.
— Он пересек все границы! — шипела я утром Мише. Муж смотрел в окно. — Мама говорит, он просто не социализирован. У него трудная жизнь. Мы не можем быть бессердечными, Катя.
Бессердечие вскоре обрело ценник. В столе Степана я нашла пачку квитанций: онлайн-казино, микрозаймы, платные подписки. Все — с нашего номера телефона. Мое терпение лопнуло. Я швырнула бумаги на обеденный стол.
Людмила Петровна лишь хмыкнула. — И что? Мужчина развлекается. Вы что, скупердяи? После всего, что я для вас сделала?
— А что вы сделали? — сорвалось у меня. Воздух в комнате стал ледяным. Свекровь медленно поднялась.
— Я вырастила твоего мужа. И я позаботилась, чтобы у Степана был шанс. Я прописала его здесь. Для хорошей работы. Миша остолбенел. — Ты что?! Прописала в нашей квартире? Без нас?
— В твоей квартире, — уточнила она. — А значит, я имею право голоса. Теперь он — член семьи. Юридически. Попробуйте его вытурить.
Слова «юридически» и «член семьи» повисли тяжелым грузом. Адвокат на следующий день лишь развел руками. «Выписать без согласия — только через суд. Нужны веские основания: долги, дебоши. „Он нам мешает“ — не аргумент. Суды тянутся месяцами».
Наша крепость превратилась в окоп. Степан, почувствовав безнаказанность, распоясался. Громкая музыка ночами, сомнительные друзья, вечный смрад сигарет на кухне. Людмила Петровна наблюдала за этим с видом полководца, выигравшего сражение.
Перелом наступил из-за ее самонадеянности. Она забыла запереть старую шкатулку. Там, под стопкой фотографий, лежала папка. Заявление об установлении отцовства. Письма. И снимок: молодая свекровь обнимала подростка с колючим, знакомым взглядом.
«Мама, они меня прижмут. Долг растет. Ты же не оставишь?» — строчил Степан. Ее ответ был лаконичен: «Не кипишуй. У Миши как раз будет новая квартира. Там и место найдется. Ты мой первенец, я тебя в обиду не дам». Дата стояла за месяц до нашего новоселья. Весь ее спектакль был спланированной операцией.
Я вышла в гостиную, где они втроем пили чай под телевизор, и положила папку на стол. — Узнаете? — спросила я без эмоций. Людмила Петровна взглянула — и ее лицо стало маской ужаса. Степан дернулся.
— Это что за комедия? — пробормотал он, но уверенность исчезла.
— Это материалы для участкового, паспортного стола и вашей сестры Людмилы, — сказала я, глядя только на свекровь. — У меня есть копии. У вас есть два часа, чтобы исчезнуть. Или завтра весь ваш поселок будет судачить, как вы обокрали одного сына ради другого.
Я видела, как рушится ее империя. Гордая женщина сморщилась, съежилась. — Ты не смеешь… Мы же семья…
— Моя семья — это Миша, — отрезала я. — А вы — посторонние люди, незаконно занявшие жилплощадь. Собирайтесь.
Они уехали той же ночью. Тишина после хлопка двери была оглушающей. Мы сидели на полу в грязной, опустошенной квартире. Миша плакал беззвучно. Он хоронил не мать, а миф о ней.
Ключи от новой жизни мы позже вернули банку. Эта победа пахла пеплом. Мы отстояли стены, но дом был отравлен. Его нужно было не просто отмыть — нужно было выжечь память.
Через месяц мы продали эту квартиру. Купили маленькую студию, зато нашу. Без призраков и запасных ключей для чужих тайн. Иногда Миша вздрагивает от неожиданного звонка. Но это просто соседи или почта.
Наша новая жизнь началась не с поворота ключа, а с тихого договора доверять только друг другу. И этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы заложить фундамент настоящего дома. На этот раз — без черного хода для предательства.