Сызнова Какой-нибудь угол медвежий Под слёзы ребёнка капризного Исчезнет в грязи непроезжей. Домишки в озерах очу́тятся. Над ними закурятся тру́бы. B холодных объятьях распутицы Сойдутся к огню жизнелюбы. Обители севера строгого, Накрытые не́бом, как крышей! На вас, захолустные логова, Написано: «Сим победиши». Люблю вас, далёкие пристани В провинции или деревне. Чем книга чернее и листанней, Тем прелесть её задушевней. Обозы тяжёлые двигая, Раскинувши нив алфави́ты, Вы с детства любимою книгою Как бы посредине открыты. И вдруг она пишется заново Ближайшею первой метелью, Вся в росчерках полоза санного И белая, как рукоделье. Октябрь серебристо-ореховый. Блеск заморозков оловянный. Осенние сумерки Чехова, Чайковского и Левитана. БОРИС ПАСТЕРНАК
Зима приближается. Сызнова
Какой-нибудь угол медвежий
Под слёзы ребёнка капризного
Исчезнет в грязи непроезжей.
Домишки в озерах очу́тятся.
Над ними закурятся тру́бы.
B холодных объятьях распутицы
Сойдутся к огню жизнелюбы.
Обители севера строгого,
Накрытые не́бом, как крышей!
На вас, захолустные логова,
Написано: «Сим победиши».
Люблю вас, далёкие пристани
В провинции или деревне.
Чем книга чернее и листанней,
Тем прелесть её задушевней.
Обозы тяжёлые двигая,
Раскинувши нив алфави́ты,
Вы с детства любимою книгою
Как бы посредине открыты.
И вдруг она пишется заново
Ближайшею первой метелью,
Вся в росчерках полоза санного
И белая, как рукоделье.
Октябрь серебристо-ореховый.
Блеск заморозков оловянный.
Осенние сумерки Чехова,
Чайковского и Левитана.
БОРИС ПАСТЕРНАК
