Ольга проснулась от жалобного, дрожащего плача двухлетнего Димы. Сквозь тонкие занавески пробивалось серое утро, холодное и неохотное, и даже стены, казалось, дрожали от сквозняка.
Андрей уже был на ногах — за тонкой дверью ванной слышались плеск воды и короткие, раздражённые вздохи.
"Мама…" — всхлипнул малыш, протягивая к ней тонкие ручки. Голос его был сиплым, сонным, будто и сам он удивлялся, что так рано пришлось проснуться.
Ольга подняла сына, прижала к груди, почувствовала, как его тёплое тельце доверчиво прильнуло к ней. Дима был худенький, слишком лёгкий для своих лет — она это знала и каждый раз корила себя, что не может накормить его как следует, хоть старалась покупать только самое нужное, самое лучшее. Денег едва хватало, всё было рассчитано до копейки: хлеб — по акции, молоко — только по скидке, а одежда — от соседки, у которой сын чуть постарше.
Из ванной вышел Андрей — в свежей, но мятой рубашке, с лицом, на котором застыли усталость и злость. Он молча застёгивал пуговицы, будто каждая из них напоминала ему, как тяжело стало жить.
— Куда сегодня? — спросила Ольга тихо, покачивая сына, будто надеясь, что разговор получится спокойным.
— К Семёновичу на склад, — коротко бросил он, не глядя в её сторону. — Сказал, на пару дней есть работа. Коробки таскать.
Ольга кивнула, хотя внутри всё сжалось. После того как Андрей лишился постоянного места — инженера в строительной фирме, — он стал хвататься за любую случайную подработку: грузчик, курьер, разнорабочий. Работы много, но денег мало, и каждый день — как лотерея, где чаще всего выпадает "ничего".
— А сколько заплатит? — осторожно спросила она.
— Не знаю, — буркнул Андрей, натягивая куртку. — Не миллион, конечно.
Она промолчала. Знала, чем это закончится, если продолжить. Разговор о деньгах стал для него как открытая рана — стоит коснуться, и он вспыхивает. А ещё хуже — когда выясняется, куда уходят те крохи, что он приносит.
— Кушать хочу, — вдруг требовательно сказал Дима, дёрнув мать за волосы.
— Сейчас, солнышко, идём, — мягко ответила она и пошла на кухню.
Кухня встретила её прохладой и запахом вчерашнего кофе. Она усадила сына в стульчик, открыла холодильник — там остался лишь небольшой кусочек творожка и половинка банана. Этого хватит на завтрак, но дальше… дальше нужно будет что-то придумывать. Она вздохнула, растерла руки, будто пыталась согреться.
Андрей появился снова, наливал себе кофе, не глядя на жену.
— Слушай… — начал он после короткой паузы. — Мама звонила вчера.
Ольга мгновенно напряглась. Сердце сжалось — предчувствие беды было слишком знакомо.
— И что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— У неё опять проблемы с коммуналкой. Говорит, задолженность накопилась, могут отключить всё.
Ольга застыла с ложкой в руке. Вот оно. Началось.
— А сколько она должна? — выдавила она, продолжая кормить Диму.
— Не сказала точно. Но денег просит срочно, — ответил он, пожимая плечами, будто речь шла о какой-то мелочи.
Она поставила баночку с творогом на стол, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Андрей, мы сами еле сводим концы с концами. У нас ребёнок маленький, ему нужны лекарства, памперсы, еда…
— Так она же мать моя! — резко перебил он, словно Ольга оскорбила что-то святое. — Ей семьдесят лет, ты понимаешь? Трудно ей одной.
Ольга сжала губы.
— А нам легко, что ли? — тихо произнесла она, вытирая Диме рот салфеткой.
Андрей резко обернулся. Его лицо налилось кровью, глаза сузились.
— Тебе не нравится, как я отношусь к матери? Думаешь, я должен бросить старуху, да?
— Я думаю, что твой сын должен быть приоритетом, — сказала она спокойно, но голос дрожал. — А не твоя мать.
Он стукнул кружкой по столу так, что кофе плеснулось через край, и Дима испуганно вздрогнул, заплакал. Ольга сразу прижала его к себе, гладя по спине, шепча успокаивающие слова. Внутри же всё кипело — не от страха, а от бессилия.
— Андрей, не ори при ребёнке, — прошептала она, глядя на него снизу вверх.
— А что мне, молчать? Когда ты мою мать поливаешь грязью?
— Я никого не поливаю, — тихо, но твёрдо ответила она. — Я просто говорю, что наш сын тоже нуждается в заботе и деньгах.
Андрей допил кофе одним глотком, будто хотел проглотить вместе с ним раздражение, злость и всё, что накопилось между ними за последние месяцы. Хлопок кружки о стол прозвучал громче, чем нужно, нарочно, как вызов.
— Работать пошёл, — коротко бросил он и, не дожидаясь ответа, шагнул к двери.
— А ты подумай над своими словами, — бросил уже через плечо. И хлопнула дверь — сухо, резко, будто она не просто закрылась, а отсекла всё, что было тёплым.
Ольга осталась стоять посреди кухни, с Димой на руках. Малыш тихо всхлипывал, тёр кулачком глаза, не понимая, почему папа опять кричал.
— Всё хорошо, Димочка, всё хорошо… — шептала она, глядя в мутное окно, где утро, будто стеснялось, медленно пробиралось сквозь серое небо. Дождь накрапывал с самого рассвета, и от его монотонного стука по подоконнику становилось ещё холоднее и пустее.
День потянулся длинно и устало, как недосып. Всё как всегда — Дима бегал по ковру, роняя кубики и смеясь, потом плакал, требуя маму. Ольга выходила с ним во двор, где на детской площадке ветер раскачивал пустые качели, а старые бабушки под зонтами обсуждали цены и здоровье. Возвращались домой — и снова кухня, посуда, пар над кастрюлей, тихое радио на фоне. На обед она приготовила макароны с остатками тушёнки — еда, которую можно растянуть, если очень постараться.
Когда Андрей вечером вошёл, он выглядел так, будто за день прошёл войну. Глаза усталые, рубашка в пятнах, пальцы в мазуте.
— Как дела? — спросила Ольга, помогая снять тяжёлую куртку.
— Нормально, — буркнул он, потянулся, — дали тысячу за день.
Ольга тихо выдохнула, будто на секунду ей стало легче.
— Хорошо, — сказала она мягко. — Значит, сможем купить Диме ботинки. У него старые уже жмут.
Андрей помолчал, снял сапоги, поставил их аккуратно у двери. Потом медленно, без эмоций, сказал:
— Не сможем. Я уже маме перевёл. Пока ехал домой.
В коридоре будто потемнело. Ольга замерла в дверях, не веря, что услышала правильно.
— То есть как? — спросила она, и голос прозвучал непривычно глухо.
— Так. Перевёл и всё, — ответил он, проходя на кухню. — Мать важнее ботинок.
— Андрей, у ребёнка ноги мёрзнут, — тихо сказала она, чувствуя, как ком поднимается к горлу. — Ботинки ему жизненно необходимы.
— Найдём что-нибудь попозже, — отмахнулся он. — А мать могли свет отключить, понимаешь?
Ольга прикрыла глаза, набрала в грудь воздух, стараясь не сорваться. Руки непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
— Хорошо, — произнесла она медленно. — А на что мы завтра купим продукты? У меня осталось триста рублей до получки.
— Как-нибудь проживём, — раздражённо сказал Андрей, даже не глядя на неё. — Раньше же жили.
— Раньше у нас не было ребёнка, — тихо напомнила она.
Он махнул рукой.
— Вечно ты найдёшь, к чему прицепиться! Мать в долгах, а тебя только ботинки волнуют!
Ольга наклонилась, подняла Диму с пола. Малыш тянулся к ней, обвил шею, прижался всем телом, будто чувствовал тревогу в воздухе.
— Меня волнует наш сын, — сказала она спокойно. — Твой сын, Андрей. Помнишь такого? Два года от роду живёт в этой квартире.
Муж повернулся к ней, нахмурился, будто она сказала что-то оскорбительное.
— Конечно, помню, — отрезал он. — Но и мать свою помню тоже.
— А жену? — её голос стал чуть громче, тверже. — Помнишь жену, которая тянет всё это на себе? И то, что мы живём в моей квартире? Что я получаю пособие, которое трачу только на ребёнка?
— Причём тут квартира? — раздражённо бросил Андрей. — Мы одна семья.
— Тогда почему твоя мать для тебя важнее этой семьи? — спросила она.
Молчание легло густым слоем. Только Дима посасывал палец, уткнувшись лицом в её плечо. За окном дождь усилился, и редкие прохожие бежали под зонтами, прячась от сырости.
Андрей прошёл на кухню, открыл холодильник, заглянул внутрь, потом хлопнул дверцей так, что банка с вареньем подпрыгнула.
— Жрать нечего, — буркнул он.
— Потому что денег на еду нет, — спокойно ответила Ольга. — Они у твоей мамы.
— Хватит! — рявкнул он, и в этом крике было всё — усталость, злость, растерянность. — Надоело слушать твои упрёки!
Дима снова заплакал, громко, жалобно, закрывая уши ладошками. Ольга поспешно прижала его к себе, покачивая.
— Не кричи при ребёнке, — прошептала она.
— А ты не доводи меня! — выкрикнул Андрей. — Мать стареет, понимаешь? Ей труднее, чем нам! Мы молодые, справимся!
— Справимся чем? Голодом? — резко ответила Ольга. — У нас двухлетний ребёнок, Андрей! Ему нужно мясо, фрукты, витамины!
— Да знаю я! — перебил он, — но и мать бросить не могу.
Ольга опустилась в кресло, продолжая укачивать сына. Дима уже не плакал, только тихо подвывал, шмыгая носом, усталый, напуганный.
— Тебе никто не говорит бросать мать, — сказала она тише, но каждое слово было выверено. — Но помогать нужно с умом. Сначала обеспечить своего ребёнка, а потом думать об остальных.
Андрей резко тряхнул головой, будто пытался стряхнуть с себя эти слова.
— Не учи меня жить. Я знаю, что делать.
— Судя по результатам, — спокойно ответила она, — не очень знаешь.
Мужчина обернулся к ней резко, с лицом, в котором за одну секунду перемешались гнев, обида и усталость.
Лицо Андрея исказилось, как будто в нём что-то лопнуло, разорвалось, и наружу вырвалась та злость, которую он давно держал внутри. Глаза потемнели, губы дрогнули, и, стиснув зубы, он процедил сквозь них:
— Что ты сказала?
Ольга не отвела взгляда. Внутри всё кипело, горело, но голос остался спокойным, почти холодным, словно она разговаривала не с человеком, а с ледяной стеной.
— Я сказала то, что думаю, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Ты отец. В первую очередь думать нужно о нашем сыне.
Андрей застыл. Только плечи подрагивали, дыхание стало коротким, судорожным. Она видела, как кулаки сжались, как по вискам пробежали пульсирующие жилки, а в глазах разгоралось что-то тёмное, опасное.
— Значит, вот как… — медленно сказал он, будто пробуя каждое слово на вкус. — Значит, я — плохой отец. И плохой сын.
— Я этого не говорила, — попыталась вмешаться Ольга, но он взорвался.
— Говорила! — рявкнул он так, что звенело в ушах. — Все вы, бабы, одинаковые! Как только деньги появляются, так сразу права начинаете качать!
Дима снова заплакал — громко, жалобно, и этот плач пронзил комнату, как крик о помощи. Ольга поднялась с кресла, прижала сына к себе, укачивая.
— Андрей, прекрати, — прошептала она. — Ребёнок пугается.
— А мне плевать! — выкрикнул он и, подойдя к столу, с размаху ударил по нему кулаком. Деревянная поверхность застонала, посуда дрогнула, ваза с искусственными цветами пошатнулась, качнулась, но не упала. — Надоело мне это всё! Надоело терпеть твои претензии, твои вечные упрёки!
Он шагнул ближе, указывая пальцем прямо ей в грудь:
— Декрет твой кончился! — выкрикнул он. — Будешь работать! Хватит сидеть у меня на шее! Будешь пахать — чтоб маме хватало!
Ольга будто окаменела. Лицо залило жаром, кровь ударила в виски, но голос остался тем же — ровным, холодным, опасно тихим.
— Ты сейчас серьёзно это сказал? — медленно произнесла она, вглядываясь в него, как в чужого человека.
— Серьёзно, — не дрогнув, подтвердил Андрей, словно хотел добить её этими словами. — Хватит висеть на мне. Иди работай. Деньги все будем отдавать маме, ей нужнее.
Наступила пауза, такая долгая, что слышно было, как тикают дешёвые кухонные часы и как сквозняк чуть качает занавеску у окна. Дима всхлипывал, прижавшись к матери, не смея оторваться. Ольга молча смотрела на мужа, и в её взгляде уже не было страха — только ясность, почти ледяная.
Она вдруг поняла: всё. Андрей не ставит их ни во что — ни её, ни ребёнка. Для него есть только одна женщина — мать. А Ольга и Дима — просто тень, неудобное приложение к его долгу перед родительницей, лишние рты, отнимающие у него покой.
— Понятно, — сказала она наконец, тихо, почти шёпотом. — Всё очень понятно.
Андрей, кажется, ждал другого — крика, сцены, истерики, чего угодно, только не этой ледяной тишины. Но она просто повернулась и пошла прочь, не оглянувшись. Дверь в детскую закрылась за ней мягко, без звука.
Он остался стоять посреди кухни, тяжело дыша. На лице всё ещё читалась злость, но уже сквозь неё пробивалось что-то другое — растерянность, будто он вдруг услышал собственные слова и не поверил, что это сказал. Они висели в воздухе, как приговор, уже не требующий суда.
Андрей сел, обхватил голову руками. Сначала просто сидел, потом провёл ладонями по лицу, словно хотел стереть с себя всё, что наговорил. Но стереть не получалось. Слова были сказаны, и от них не отмоешься.
А в детской Ольга сидела рядом с кроваткой, где под одеялом свернулся маленький Дима. Он ещё всхлипывал во сне, цепляясь за подушку. Ольга гладила его по спине, шептала вполголоса старую колыбельную — не столько для него, сколько для себя.
Мысли шли холодно, чётко, будто кто-то внутри расставлял всё по полочкам. Значит, так — декрет кончился, теперь она должна работать, чтобы содержать свекровь. Прекрасно. Только вот кто тогда будет содержать ребёнка? Кто купит ему кашу, подгузники, ботинки, лекарства? Кто будет вставать по ночам, когда у него поднимается температура? Видимо, это уже неважно. Для мужа важнее его мать — та, которая сидит далеко, но тянет из него всё, что осталось.
Дима постепенно успокоился, дыхание стало ровным, глубоким. Ольга поправила на нём одеяло, провела рукой по мягким волосам, осторожно поднялась и вышла в коридор. Там горел тусклый ночник, и от этого света квартира казалась не своей — холодной, чужой, будто она жила здесь не годами, а всего одну ночь.
Андрей сидел на кухне, не шевелясь, лицо утонуло в ладонях. Когда она вошла, он поднял голову. В глазах — вина, растерянность, какая-то неуверенная надежда, как у человека, который сам не понял, как перешёл черту.
— Оль, я… — начал он, но договорить не успел.
— Не надо, — спокойно перебила она. Голос её звучал ровно, без дрожи, но в нём не осталось тепла. — Спокойной ночи.
И она ушла, оставив его одного среди пустых чашек, холодного кофе и тишины, в которой звучали собственные слова — как эхо, которое уже невозможно заглушить.
Ольга прошла в спальню, тихо прикрыла за собой дверь и замерла, прислушиваясь, как с той стороны квартиры скрипит паркет под шагами Андрея. Потом — тишина, густая, вязкая, будто дом сам не хотел дышать после всего, что здесь только что произошло. Она опустилась на кровать, глядя в темноту, и впервые за долгое время не чувствовала ни страха, ни злости — только усталость, тяжёлую, вязкую, как после болезни. Где-то за стеной поскрипывало кресло, значит, Андрей устроился в гостиной, подкинул себе плед, как делал иногда, когда ссорились. Только раньше он всё равно потом приходил, садился на край кровати, говорил тихо: «Оль, прости, я дурак». А теперь — нет. Теперь не пришёл.
Он не стал ложиться на диван — слишком близко к детской, слишком рядом с теми, кому, как оказалось, он уже не принадлежал ни сердцем, ни мыслью. Просто сел в кресло, закутался в старый серый плед и уставился в окно, где ночной город отсвечивал тусклыми огнями.
Ольга лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как с каждой минутой тьма становится плотнее. Сон не приходил. Перед глазами всплывали последние месяцы, как кадры из чужой жизни — Андрей, который всё чаще говорил о матери, Андрей, раздражённо отмахивающийся, когда она просит купить что-то Диме, Андрей, пересчитывающий деньги, чтобы тут же перевести их родительнице. Сначала она думала — временно, пока не найдёт нормальную работу. Потом поняла — нет, это теперь навсегда. Сегодня всё стало предельно ясно: он сказал то, о чём раньше молчал, и этим перечеркнул всё.
Он не хочет семьи, не хочет ответственности. Он хочет быть сыном, не отцом. Всё просто — ей теперь предлагалось работать, чтобы содержать не своего ребёнка, а его мать. Даже детское пособие, оказывается, туда же — на оплату долгов, коммуналки, чего угодно, лишь бы не сюда, где живёт его собственный сын.
Утром она проснулась рано, как будто внутри кто-то щёлкнул — всё, хватит лежать. Комната была полутёмной, из-под одеяла доносилось ровное, тихое дыхание Димы, и Ольга на секунду задержала взгляд на его лице. Щёки чуть розовые, ресницы длинные, губы приоткрыты — спокоен, ничего не знает, не должен знать. Она осторожно встала, чтобы не разбудить его, и вышла на кухню.
Андрей уже сидел там, в кресле, серый, уставший, будто не спал вовсе. В окне было блеклое рассветное небо, чайник на плите пустой, в воздухе стоял запах холодного кофе.
— Доброе утро, — сказала она нейтрально, не глядя.
Он дёрнулся, будто его ударили током.
— Оль… привет. Как спалось? — спросил неловко, будто не знал, где поставить руки.
Она ничего не ответила, включила чайник, достала из холодильника баночку детского питания, поставила на стол. Андрей следил за каждым её движением, как за чем-то непонятным и страшным. На столе появился маленький стаканчик, ложечка, баночка с пюре — всё для Димы. Для него — ничего.
— А мне? — неуверенно спросил он.
— А тебе что? — не оборачиваясь, произнесла она.
— Ну… завтрак, — неловко пробормотал он.
— Ты взрослый мужчина, — спокойно ответила Ольга. — Сам приготовишь.
Он моргнул, будто не понял сразу. За всё время их жизни вместе она всегда готовила — даже если болела, даже если Дима всю ночь не спал. И вдруг — эта простая, спокойная фраза, от которой стало холодно.
— Оль, — начал он осторожно. — Мы же можем поговорить.
— О чём? — она повернулась к нему, глядя прямо. — Ты вчера всё сказал. Декрет кончился, работать надо. Для твоей мамы.
— Я сгоряча сказал, не подумал… — замялся он.
— Сгоряча всегда правда выскакивает, — перебила она.
Он хотел что-то сказать, но из детской донёсся плач — Дима проснулся, позвал маму. Ольга сразу пошла к сыну, даже не взглянув на Андрея. Он остался сидеть на кухне, где чайник остывал, а воздух был густой от невысказанных слов.
День прошёл в странной, гулкой тишине. Андрей почти не выходил из комнаты, Ольга занималась сыном, варила кашу, убирала, стирала — всё как обычно, только теперь она готовила обед только для себя и Димы. На мужа — ни кусочка. Он пытался заговорить, но получал в ответ короткие, холодные фразы, ровные, без злости, без жизни.
Вечером, когда Дима сидел на ковре и играл с кубиками, Ольга открыла шкаф, достала папку с документами — толстую, с жёлтыми файлами, где лежали свидетельства, справки, копии. Она разложила их на столе, не спеша, будто раскладывала карты судьбы.
Когда Андрей зашёл за водой и увидел это, он замер в дверях.
— Что это? — спросил он, голос стал настороженным.
Ольга подняла глаза.
— Это наша семейная жизнь в бумагах. Хочу кое-что уточнить для себя.
— Что именно? — он подошёл ближе, глядя на эти документы, будто впервые видел их.
Она взяла в руки свидетельство о собственности на квартиру, показала.
— Вот. Собственник — я. Здесь прописаны мы втроём. Ребёнок мой. Ты живёшь тут, но права на жильё не имеешь.
Андрей сел напротив, нахмурился.
— И что ты хочешь сказать этим?
— Простую вещь, — спокойно ответила Ольга, не убирая взгляд. — В этом доме живём я и мой сын. Не твоя мать. Если я ещё хоть раз услышу, что я должна работать ради неё — забирай свои вещи и уходи.
Он побледнел, открыл рот, но слова застряли.
— Оль, ты серьёзно?
— Более чем, — сказала она. — Я не собираюсь содержать чужую женщину за счёт собственного ребёнка.
— Но это же мать моя, родная… — в отчаянии произнёс он.
Ольга посмотрела на него пристально, не моргая, с какой-то почти безжалостной ясностью.
— А Дима кто? — спросила она тихо. — Приёмный?
Андрей сидел молча. На лице застыло выражение человека, который вдруг понял, что всё, что он считал незыблемым, рушится прямо у него под ногами. В глазах — растерянность, смешанная с бессилием и какой-то странной, запоздалой виной. Он хотел что-то сказать, но язык словно не слушался, а слова, даже если бы и нашлись, уже ничего не могли бы изменить.
— Я понимаю, что ты хочешь помочь матери, — тихо произнесла Ольга, не повышая голоса, хотя внутри у неё всё кипело, — но делать это нужно с умом, а не за счёт собственного ребёнка. Когда у тебя будет нормальная работа, когда у нас с тобой будет достаток, когда наш сын перестанет нуждаться в элементарных вещах, вот тогда и помогай своей родительнице, сколько хочешь. Но пока у тебя в кармане тысяча рублей и холодильник пустой — приоритет у твоего сына.
Андрей поднял на неё глаза, полные неуверенности, и сдавленно произнёс:
— Но если у матери отключат свет? Что тогда?
Ольга медленно выдохнула, посмотрела прямо в его лицо — усталое, постаревшее, с застывшими в уголках губ жалкими складками.
— А если у твоего сына не будет еды? Что важнее, Андрей? — спросила она спокойно, но в этом спокойствии было куда больше силы, чем в крике.
Он открыл рот, но так и не смог вымолвить ни слова. Ответ был очевиден, и оба это понимали, только признать его он не мог. Внутри всё сопротивлялось, потому что это означало одно — ему придётся наконец стать взрослым.
— Я сгоряча сказал про работу, — пробормотал он, опустив взгляд. — Не думал.
— Ты сказал именно то, что думаешь, — ответила Ольга. — Просто вчера у тебя не было повода притворяться. Ты показал, кто для тебя главный в этом доме. И это не твоя семья.
Она собрала документы, аккуратно сложила их в папку, защёлкнула замок. Бумаги тихо шуршали, как будто ставили последнюю точку в их споре. Андрей сидел неподвижно, чувствуя, как уходит почва из-под ног. Всё, что раньше казалось привычным — её забота, мягкий голос, привычный запах кофе по утрам — вдруг стало зыбким, будто чужим.
— Я дам тебе время подумать, — сказала она наконец, поднимаясь из-за стола. — Но запомни, я больше таких сцен не потерплю. Ни ради себя, ни ради сына.
На следующее утро Ольга проснулась уже с решением, твёрдым и ясным, как лёд. Пока Андрей плескался в ванной, она достала из шкафа его вещи, аккуратно, без спешки сложила всё в большую спортивную сумку — рубашки, брюки, носки, даже любимый серый свитер, который он таскал с юности. Она не рыдала, не дрожала — в движениях была холодная точность человека, который наконец взял под контроль собственную жизнь.
Сумку она поставила у входной двери, рядом с его ботинками. Когда Андрей вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем, он сразу увидел её и замер.
— Это что такое? — растерянно спросил он.
— Твоя одежда, — спокойно ответила Ольга. — На случай, если решишь поехать к маме.
— Оль, ну зачем ты так… Мы же можем договориться, — сказал он, делая шаг к ней.
— Можем, — отозвалась она ровно, — но только на моих условиях.
Он нахмурился, провёл ладонью по молнии на сумке.
— Каких ещё условий?
— Простых, — сказала Ольга, глядя прямо ему в глаза. — Ты муж и отец. Значит, сначала обеспечиваешь семью, потом думаешь о других. Никаких переводов матери, пока у нас самих денег в обрез. А если у неё долги — пусть обратится в соцзащиту, к соседям, к другим детям, если они есть. Или продаст что-то из своих вещей. Вариантов масса.
Андрей долго молчал, опустив голову.
— Она старая уже, — глухо сказал он. — А Дима маленький…
— Да, ему два года, — напомнила Ольга. — Два, Андрей. Ты правда хочешь, чтобы твой сын не доедал ради твоей матери?
Он медленно покачал головой.
— Нет, конечно, не хочу.
— Тогда выбирай, — твёрдо сказала она. — Или ты живёшь с нами и думаешь о нашем ребёнке, или берёшь сумку и едешь к маме. Третьего не дано.
Он стоял неподвижно, как человек, оказавшийся на краю пропасти. Дима тем временем в гостиной что-то мурлыкал под нос, складывая башню из кубиков — маленький, тёплый, беззаботный. Этот звук пронзил тишину, будто звон стекла.
— Я не хочу терять семью, — наконец выдавил Андрей.
— Тогда перестань её терять, — ответила Ольга спокойно. — Пока ещё не поздно.
Он кивнул, тяжело взял сумку, словно она весила не пять килограммов, а все сто, и понёс обратно в спальню. Ольга не пошла за ним. Она стояла у окна, глядя, как серое утро просачивается в комнату, и понимала, что всё это — только передышка. Андрей не изменился за одну ночь. Просто испугался остаться без крова, без опоры, без привычной роли. Но она уже знала: настоящий перелом впереди.
Теперь она больше не боялась. У неё была квартира, её имя стояло в документах, у неё был сын — её маленький смысл, её целая вселенная. И главное — у неё были силы. С мужем или без него, теперь не так важно. Главное, чтобы Дима рос в доме, где его любят, а не приносят в жертву чужим капризам и долгам.
Прошёл месяц. Казалось, всё устаканилось: Андрей стал больше помогать по дому, устраивался на подработки, говорил мягче. Но однажды вечером, когда они ужинали, он снова заговорил о матери — осторожно, как будто нащупывая почву. Сказал, что у неё проблемы, что нужно перевести хоть немного.
Ольга молча встала, пошла в спальню и через минуту вернулась с той самой спортивной сумкой. Поставила её у двери, так же спокойно, как в тот первый раз.
Больше никаких объяснений не потребовалось.