Все началось с непонятного гула. Раньше за стеной в квартире номер сорок три жила Лидия Петровна — особа, в общем-то, предсказуемая. Звуки ее жизни были фоновыми, успокаивающе бытовыми: размеренный стук ножа по разделочной доске в семь вечера, бормотание телевизора, доносившееся после девяти, скрип паркета под тапочками. Соседство было идеальным — ненавязчивым, почти незаметным. А потом приехал ее сын, Сергей, и эта самая размеренность, разбилась вдребезги.
Сергей появился внезапно. Я увидела его в первый раз, когда выносила мусор. Высокий, сутулый, с лицом, на котором застыло выражение вселенской усталости. Он тащил два огромных чемодана по лестнице, а Лидия Петровна семенила за сыном, пытаясь помочь. Он отмахивался от матери, бормоча что-то невнятное. Она сияла. Сияла так, как не сияла никогда — лицо расплылось в улыбке, глаза блестели. Все её существо кричало: «Мой мальчик вернулся!». А мальчику было, на вид, лет под сорок.
— Сереженька, дай я хоть сумку понесу, — причитала она.
— Мам, отстань, я сам, — бурчал он, даже не глядя на нее.
И тишина сменилась гулом. Не шумом, нет. Шум — это когда ремонт, когда сверлят, когда кричат. А гул — это нечто низкочастотное, постоянное, проникающее в мозг. Это был голос Сергея. Он не говорил — он вещал. Целыми днями. Монотонно, словно читая проповедь или заклинание. Разобрать слова сквозь стену было невозможно. Иногда к нему присоединялись другие голоса — такие же приглушенные, серьезные. За стеной собирались люди, беседовали о чем-то архиважном.
Лидия Петровна изменилась первой. Она всегда одевалась скромно, но опрятно: юбки-карандаши, блузки, немного бижутерии. Теперь же она словно растворилась в сером. Стала носить длинные, бесформенные балахоны, похожие на монашеские рясы, темно-серые, землистого оттенка. Ее некогда аккуратная короткая стрижка стала седой и взъерошенной. Но больше всего пугали глаза — пустые, смотрящие куда-то внутрь себя или сквозь тебя.
Мы встречались в магазине.
— Лидия Петровна, все хорошо? — осторожно поинтересовалась я, разглядывая ее корзину, где лежали свечи в черной фольге, пачка какой-то сушеной травы и три бутылки дешевого красного вина.
Она медленно повернула ко мне голову, будто вспоминая, кто я такая.
— Все только начинается, Алла, — сказала она загадочно. — Сережа открыл мне глаза. Мы всю жизнь ходили в потемках, как слепые котята. А мир-то… мир многогранен.
— Это как? — не удержалась я.
— Энергия, — прошептала она, и ее глаза на мгновение оживились неприятным блеском. — Потоки энергий. Нами правят, оказывается. Но теперь мы знаем, как с этим… работать.
Она отвернулась и поплелась к кассе, оставив меня в недоумении. «Работать с энергиями». Ну да, конечно. Сережа, видимо, не нашел себе работу поприличнее, вот и «работал» теперь дома, за стеной, напуская туману на собственную мать.
Потом преобразился и он сам. Если раньше он был просто неопрятным, то теперь стал демонстративно мрачным. Ходил по двору в длинном черном плаще, несмотря на жару, с посохом из корявого дерева. Волосы, засаленные, спутанные, он теперь собирал в нечто, отдаленно напоминающее пучок. И лицо… Лицо он, кажется, никогда не мыл, но зато обвешивал себя железяками — кольцами с печатками, амулетами на грубой кожаной нитке, серьгой в одном ухе. Вид был откровенно пугающий, и дети во дворе обходили его за несколько метров.
Соседи начали перешептываться. Старушка Марфа Игнатьевна с первого этажа клялась, что видела, как Сергей ночью во дворе что-то чертил на земле палкой и что-то жег в консервной банке. Мужики из гаража крутили пальцем у виска. А гул за стеной не прекращался. Теперь к нему добавились другие звуки — глухие, ритмичные удары, похожие на стук в бубен, звон колокольчиков, а однажды, поздно вечером, я услышала протяжное злое завывание. Не собаки, нет. Человеческое. Женское. Лидии Петровны.
Я не выдержала. Встретив ее на лестничной клетке, когда она выходила вынести очередной пакет с пустыми винными бутылками, я блокировала ей дорогу.
— Лидия Петровна, что у вас там происходит? — спросила я прямо, без предисловий. — По ночам не даете спать. Странные звуки. И что это за вид у вас обоих? Вы в секту что-ли попали?
Она посмотрела на меня вызывающе. В ее взгляде появилась тень превосходства.
— Мы не в секте, Алла. Мы обретаем знание. Сережа проводник. Он помогает людям.
— Каким людям? Куда он проводит? — засмеялась я нервно. — Проводник в психушку? Вы посмотрите на себя! Рехнулись совсем!
Ее лицо исказила гримаса обиды и гнева.
— Ты ничего не понимаешь! Ты, как и все, живешь в клетке из своих ограничений! Сережа видит суть! Он снимает порчи, отводит сглаз, наставляет на путь истинный! К нему уже очередь выстраивается!
— Очередь из таких же ненормальных! — выпалила я. — И чтоб этих ваших клиентов у подъезда не было! Шляются тут, как припадочные! И этот ваш… этот шаман ваш, чтоб по ночам не бубнил! Иначе я вызову полицию, а потом и санитаров!
— Попробуй, — холодно бросила она. — Только навлечешь на себя беду. Сережа может и защитить, а может и… порчу навести. Подумай об этом.
Она грубо оттеснила меня плечом и пошла вниз по лестнице. От нее пахло вином, ладаном и чем-то затхлым. Угроза, прозвучавшая из уст всегда тихой и интеллигентной Лидии Петровны, была настолько неожиданной и искренней, что у меня по спине пробежали мурашки.
А у их двери, квартиры номер сорок три, тем временем, действительно начало твориться нечто невообразимое. Дверь, некогда покрашенная безликой голубой краской, теперь стала черной. Не просто темной, а густо-угольной, матовой. И на этой черноте Сергей начал вывешивать свою «защиту». Сначала появился высушенный венок из колючего чертополоха, перевитый костяными бусинами. Потом — связка каких-то перьев, похожих на вороньи, но слишком больших. Затем прибили железную табличку с выцарапанными непонятными значками. Позже всю дверь облепили высушенные летучие мыши и небольшие черепа — похоже, мышиные или крысиные. Проходить мимо, особенно вечером, когда свет на площадке мигал, стало испытанием. Казалось, что из-за этой двери вот-вот хлынет ледяной ветер и потянет когтистая рука.
А клиентов становилось все больше. Сначала какая-то тетка в платочке, озирающаяся по сторонам. Потом молоденькая, заплаканная девчонка. Мужчина в дорогом, но помятом костюме. Они звонили, дверь приоткрывалась, впускала их в черную пасть, и они исчезали на час или два. А из-за двери, сквозь гул голоса Сергея, доносились теперь и другие звуки: плач, истеричные выкрики, а однажды — сдавленный, животный крик, от которого кровь застыла в жилах.
Соседи возмущались, но боялись. Сергей с его безумными глазами и посохом выглядел слишком убедительно в роли колдуна. Да и Лидия Петровна, ставшая его фанатичной жрицей, отшивала всех слишком пугающе. Дело дошло до председателя нашего кооператива, Геннадия Степановича, отставного военного. Тот, красный от возмущения, постучал в их черную дверь.
Дверь открыл сам Сергей. Он стоял, заполняя собой весь проем, от него пахло дымом и полынью.
— Чего? — спросил он глухо.
— Гражданин, — загремел Геннадий Степанович, — немедленно уберите этот музей ужасов с двери! Это общественное место! И прекратить прием посторонних! Это жилой дом!
— Это моя территория, — равнодушно ответил Сергей. — И я на ней делаю то, что считаю нужным. Я помогаю страждущим.
— Да ты сам, видать, больше всех страдаешь — от шизофрении! — не выдержал Геннадий Степанович. — Уберешь или я вызову полицию!
Сергей медленно улыбнулся. Улыбка была жуткой, без участия глаз.
— Вызывай. Только имей в виду: я все твои страхи вижу. И твою жену Людмилу тоже вижу. И то, что она завела себе молодого любовника… это я тоже вижу. Хочешь, расскажу подробнее? При всех?
Геннадий Степанович побледнел, потом побагровел. Он что-то хотел сказать, но только захрипел, развернулся и тяжело пошел вниз. Сергей хмыкнул и закрыл дверь.
История эта, конечно, мгновенно разнеслась по подъезду, но эффект был обратным — теперь Сергея боялись еще больше. Он знал что-то. Угадал? Подсмотрел? Или действительно «видел»?
Я же боялась не его «видений», а реального бардака. Наша некогда спокойная лестничная клетка превратилась в филиал дурдома. Под дверью вечно кто-то тусовался в ожидании приема — нервно курил, плакал, бормотал молитвы. Однажды, возвращаясь с собакой, я наткнулась на испуганную женщину лет пятидесяти.
— Девушка, ради бога, — схватила она меня за рукав, — вы не знаете, где тут колдун принимает? Мне срочно нужно, меня сглазили, у меня бизнес рушится!
— Какой колдун? — сделала я непонимающее лицо.
— Ну как какой! Сергей! Говорят, он сильнейший! Мне адрес дали — этот дом…
— Здесь нет никакого колдуна, — отчеканила я. — Здесь сумасшедший алкоголик сидит со своей выжившей из ума мамашей. Идите к врачу, а лучше к юристу, раз бизнес рушится.
Женщина посмотрела на меня с жалостью, как на слепую. Я прошла мимо, чувствуя, как во мне закипает ярость. Довольно. Хватит!
Кульминация наступила в пятницу. Гул за стеной начался рано утром и к вечеру достиг апогея. Слышно было все — и завывания Сергея, и рыдания нескольких голосов, и какой-то металлический лязг, и громкое, монотонное чтение. Потом все стихло. А ближе к полуночи началось что-то невообразимое. Сначала громкий, пронзительный женский визг — явно Лидии Петровны. Потом мужской крик, полный ярости. Звук падающей мебели. Еще один удар.
Я сидела, прислушиваясь, сердце стучало испуганно. Потом снова раздался звук открывающейся двери. Чьи-то быстрые шаги по лестнице вниз. Еще через минуту — тихий стук в мою дверь.
Я открыла, не глядя в глазок. На пороге стояла Лидия Петровна. Она была страшна. Один глаз заплыл, из разбитой губы текла струйка крови, седые волосы выбивались из пучка. На ней был только старый, рваный халат.
— Алла… — прохрипела она. — Помоги… Он… он меня…
Я втащила ее в квартиру, усадила на стул, сунула в руки стакан воды. Она дрожала мелкой дрожью, как в лихорадке.
— Что случилось? Он тебя ударил?
— Он… не он, — она безумно заморгала. — Оно… в нем. Он проводил обряд… для одной женщины. Денег много взял. А потом… оно вырвалось. Оно злится. Оно требует больше. Оно сказало… что я слабое звено. Что я мешаю каналу…
Она говорила отрывисто, путано, но суть была ясна. Сергей, окончательно свихнувшись на почве алкоголя и собственного величия, впал в какую-то параноидальную ярость и избил собственную мать, обвинив ее в «помехах в энергетическом канале».
— Надо вызывать полицию, — сказала я твердо, протягивая руку к телефону.
— Нет! — она вцепилась в мою руку с неожиданной силой. — Нельзя! Оно… оно тогда совсем выйдет! Оно нас всех… Оно знает все слабости! Оно сказало про тебя… про твоего сына…
У меня похолодело внутри. Мой сын, Денис, служил в армии, в «горячей» точке. Каждое письмо, каждый звонок были счастьем.
— Что про него? — тихо спросила я.
— Оно сказало… что видит огонь и металл вокруг него. Что если ему помешают… канал закроется в другую сторону…
Это была уже откровенная, чудовищная угроза, и она сработала. Во мне боролись ярость и животный страх. Но вид избитой, обезумевшей старухи перевесил.
— Сиди тут, — приказала я. — Не выходи. А я… я разберусь.
Я не была героем. Я была просто взбешенной соседкой, которой надоел этот цирк.
Я вышла на площадку. Дверь в номер сорок три была приоткрыта. Из щели лился тусклый красноватый свет и валил густой, удушливый дым ладана, смешанный с чем-то горьким. Я толкнула дверь ногой.
Квартира была неузнаваема. Мебель была сдвинута к стенам, на полу мелом нарисован огромный, сложный круг со знаками. Повсюду горели черные и красные свечи, стояли чаши с тлеющими углями. В центре комнаты, спиной ко мне, стоял Сергей. Он был без рубашки, его тощая спина была испещрена свежими царапинами. В руках он держал свой посох и что-то бормотал, раскачиваясь.
— Сергей! — крикнула я изо всех сил.
Он медленно обернулся. Его глаза были стеклянными, невидящими, зрачки расширены до предела. Он смотрел сквозь меня.
— Кто… прерывает соединение? — его голос был гулок, будто говорил не он один.
— Соединение с дурдомом прерываю! — заорала я, захлебываясь яростью и страхом. — Кончай этот шабаш! Ты мать свою до полусмерти избил, ты весь дом запугал! Все, хватит!
— Ты… пустота, — сказал он, и его лицо исказилось презрением. — Шум в эфире. Помеха. Уйди, пока не стало поздно. Пока Хранитель не обратил на тебя взор.
«Хранитель». Видимо, так он называл ту дрянь, которую накурился или нанюхался.
— Сейчас вызову полицию и скорую, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И твоему «Хранителю» в психушке самое место.
Я сделала шаг назад, к порогу. И в этот момент он двинулся. Не побежал — поплыл, странной, скользящей походкой, поднимая посох. В его глазах не было человеческого — только плоская жестокость.
— Помеху — устранить! — прогремел он.
Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. На полу, у порога, валялась пустая чугунная жаровня, в которой он, видимо, что-то жег. Я, не целясь, швырнула ее в него. Жаровня ударила его по ногам. Он зарычал от боли, споткнулся и рухнул прямо в центр своего мелового круга, рассыпав свечи. Одна из них упала на занавеску.
Все произошло мгновенно. Сухая ткань вспыхнула факелом. Огонь рванул вверх, лизнул потолок. Сергей, валяясь на полу, завыл уже своим, человеческим, полным ужаса голосом.
— Мама! Горим! Мама!
Я выскочила на площадку, а дверь за спиной захлопнулась.
— Пожар! — закричала я что есть мочи, колотя во все соседские двери. — Сорок третья горит! Вызывайте пожарных!
Хаос, начавшийся за стеной, перекинулся на весь подъезд. Через пять минут во дворе ревела сирена, по лестнице бежали пожарные в брезентовых брюках. Дверь в квартиру сорок три вышибли топором. Оказалось, горит не так сильно — только занавеска и часть обоев, но дыму было — хоть топор вешай.
Сергея выволокли под руки. Он был в сознании, но совершенно неадекватен. Непрестанно плакал и звал маму. Его, вместе с Лидией Петровной усадили в машину скорой помощи.
Оказалось, что в крови Сергея нашли целый коктейль из психоактивных веществ. «Хранитель» оказался всего лишь тяжелым наркотическим психозом, усугубленным алкоголем и фанатичной верой в свою избранность. Лидия Петровна, под давлением, созналась, что клиентов они находили через объявления в дешевой газетенке, а все «видения» и «откровения» Сергей получал либо из собственных бредовых фантазий, либо выпытывал у доверчивых посетителей детали их жизни, а потом преподносил как мистическое озарение. Черепа мышей он собирал на свалке и у себя на даче. Никакой магии. Один грязный, опасный обман.
Квартиру после пожара и последующего ремонта новые жильцы, молодая пара, привели в порядок. Они выкрасили дверь в светлый, солнечный желтый цвет и повесили на нее красивый венок из искусственных подсолнухов. Гул за стеной прекратился. Вместо него теперь доносился смех ребенка.
Лидию Петровну после лечения выписали, но в нашем доме она не появилась. Квартиру продавал риелтор. Говорили, ее забрала сестра в другой город. Сергей же отправился в места не столь отдаленные — за мошенничество, причинение вреда здоровью и хранение наркотиков.
Иногда, проходя мимо желтой двери, я невольно вздрагиваю, вспоминая ту, черную, облепленную смертью. Или ночью, в полной тишине, мне кажется, что я снова слышу тот гул, полный безумия. Но это всего лишь шум в ушах, игра воображения. Потому что самое страшное колдовство оказалось не в амулетах и не в заклинаниях. Оно таилось в человеческой слабости, в жажде чуда, в готовности поверить в любую ложь, лишь бы не смотреть в лицо правде. И эта черная дверь была всего лишь дверью в обычную квартиру, где жили очень несчастные и очень больные люди. Но пока она была заперта, пока из-за нее доносился этот гул, всем нам казалось, что за ней — целый мир темных тайн.