Звонок раздался в четверг вечером, когда я домывала посуду после ужина.
На экране высветилось «Мама Серёжи» — и я, честно говоря, напряглась. Галина Петровна просто так не звонит. У неё каждый звонок — это миссия.
— Дашенька, солнышко! — голос свекрови звучал так ласково, будто она рекламировала путёвки в санаторий. — Ну когда вы ко мне приедете? Тут такой воздух! Сирень зацвела, соловьи поют. Приезжайте в субботу, отдохнёте от города. Шашлычки пожарим, я компот из вишни сварю...
Я прижала телефон плечом к уху и вытерла руки полотенцем. Что-то в её интонации было слишком... сладкое. Как дешёвый сироп, который льют в кофе на заправках. Вроде и сладко, а послевкусие — химическое.
Но я отмахнулась от этой мысли.
Ну мало ли. Может, соскучилась женщина. Ей шестьдесят два, живёт одна на даче с апреля по октябрь. Имеет право.
— Серёж, мама зовёт в субботу на дачу, — сказала я мужу, который смотрел футбол в комнате. — Говорит, на шашлыки.
— О, давай! — оживился он. — Я на работе как собака. Хоть на воздухе посижу.
Я тоже обрадовалась. Мы оба пахали всю неделю. Я — бухгалтер в строительной фирме, конец квартала, отчёты. Серёжа — логист, у него сезон, фуры, накладные, нервы. Мы реально мечтали о нормальных выходных.
В пятницу вечером я заехала в «Мираторг» после работы. Взяла два килограмма свиной шейки — мраморной, красивой, по девятьсот рублей за кило. Набрала специй, купила хорошее сухое красное — не дешёвку какую-нибудь, а нормальный «Фанагорию» за восемьсот рублей. Зелень, помидоры, сыр на закуску. Лаваш свежий.
Дома я замариновала мясо в луке, кефире и специях. Красиво уложила в контейнер. Даже шампуры наши нашла в кладовке.
Утром в субботу я надела новый льняной сарафан — бежевый, лёгкий, купила его специально для лета. Взяла крем от загара, книжку, солнечные очки. Кинула в сумку плед — расстелить на траве.
Серёжа загрузил всё в багажник, и мы поехали.
До дачи — час двадцать по Ярославке. Пробок не было, музыка играла, окна открыты. Ветер тёплый, июньский. Я откинула голову на подголовник и улыбалась.
Господи, как же хорошо. Просто побыть на природе. Поесть шашлыка. Полежать на шезлонге. Ничего не делать.
Вот ничего.
Не делать.
Если бы я знала, что меня ждёт — развернула бы машину прямо на повороте к Пушкино.
---
Галина Петровна встретила нас у калитки. В рабочих резиновых сапогах, в выцветшей футболке с надписью «Турция 2014» и в платке, завязанном на затылке.
Она улыбалась. Широко. Радостно. Но глаза... Глаза у неё были деловые. Как у прораба перед сдачей объекта.
— Ой, приехали мои родные! — она обняла Серёжу, потом меня (слегка, формально, как коллегу на корпоративе). — Давайте, проходите, проходите!
Я достала из машины контейнер с мясом и пакет с вином.
— Галина Петровна, вот шашлычок замариновала. Давайте мангал раскочегарим?
— Ой, да потом, потом! — свекровь перехватила контейнер и понесла в дом. — Утро ещё, рано шашлыки. Убёру пока в холодильник, а то прокиснет.
Вино она тоже забрала. Как-то цепко, быстро. Как вратарь — мяч.
— А что «потом»? — спросила я, стоя на крыльце.
Галина Петровна вышла из дома и посмотрела на меня тем самым взглядом. Оценивающим. Как хозяйка смотрит на нового работника в первый день.
В руках у неё был листок. Тетрадный, в клетку, вырванный из блокнота.
— Дашенька, я тут пока одна была, составила маленький списочек. А то мне одной тяжело, сами понимаете, спина, давление...
Она протянула мне листок.
Я взяла его и начала читать.
Мой сарафан вдруг стал казаться мне нелепым.
---
Список был написан мелким, аккуратным почерком. Пронумерован. Синей шариковой ручкой, с подчёркиваниями.
1. Вскопать грядку под огурцы (3 метра).
2. Вскопать грядку под кабачки (2 метра).
3. Перетаскать компост из ямы на грядки.
4. Покрасить забор со стороны дороги.
5. Вынести старый шифер из сарая.
6. Наносить воды в бочки (4 штуки).
7. Подвязать помидоры.
8. Прополоть клубнику.
9. Починить дверцу у теплицы.
10. Побелить стволы яблонь.
И так далее. До тридцатого пункта.
Тридцатый пункт гласил: «Протереть окна в доме (все 6 штук)».
Я перечитала список. Потом ещё раз. Потом подняла глаза на свекровь.
— Галина Петровна... Мы же на шашлыки приехали. Вы сказали — отдохнуть.
— Ну а кто работать будет? Дядя Ваня с соседнего участка? — свекровь всплеснула руками. — Серёжа! Серёж, иди сюда! Бери лопату и начинай с огурцовой грядки. А ты, Даша, — она повернулась ко мне, — возьми ведра и начинай воду носить. Колонка за забором, двести метров.
Я посмотрела на мужа. Серёжа стоял, засунув руки в карманы шорт, и смотрел в землю.
— Мам, ну мы же правда отдохнуть хотели...
— Сынок, — голос Галины Петровны мгновенно стал хрупким, жалобным, — я тут одна, как перст. Спина болит, ноги отекают. Кто мне поможет, если не вы?
И Серёжа сломался.
Он всегда ломался. За тринадцать лет брака я это выучила наизусть.
— Ладно, — сказал он тихо. — Давай лопату.
Я стояла в своём красивом льняном сарафане, с кремом от загара в сумке и книжкой, которую мечтала почитать на шезлонге, — и понимала, что мечтам конец.
Галина Петровна уже протягивала мне два оцинкованных ведра. Старых, мятых, с облупившимися ручками.
— Давай, Дашенька. Четыре бочки — это примерно по двадцать ходок на каждую. Колонка справа от дороги, не перепутаешь.
Восемьдесят ходок. С двумя вёдрами. По двести метров в одну сторону.
Я сняла сарафан, переоделась в старые спортивные штаны и футболку, которые нашлись в доме, и пошла за водой.
---
Первые десять ходок я ещё держалась. Утро, солнце, птички. Ладно, думала я, поможем. Что мы, не люди?
На двадцатой ходке у меня начали гудеть плечи. Ведра, полные воды — это примерно восемь килограммов каждое. Шестнадцать килограммов на двести метров. Туда и обратно. Снова и снова.
Ручки врезались в ладони. Через полчаса кожа покраснела, а потом на правой руке вздулась мозоль — белая, водянистая, противная.
Я наполнила полторы бочки, когда Галина Петровна вышла на крыльцо с кружкой чая.
— Дашенька, ты чего так медленно? Я за это время уже три бочки бы наносила. Молодая ведь, здоровая!
Я промолчала. Только зубы сжала.
Серёжа копал грядки. Я видела его со стороны дороги — он был весь мокрый, футболка потемнела от пота. Лопата входила в глинистую землю тяжело, с хрустом. Он выворачивал пласты, разбивал комья.
Когда он закончил грядки, свекровь немедленно отправила его красить забор.
— Вот краска, вот кисть. Только аккуратно, на себя не ляпай.
Краска была «ПФ-115», зелёная, вонючая, советская. От неё щипало глаза. Серёжа красил забор на солнцепёке, и пот капал ему на руки и смешивался с краской.
Я таскала воду. Потом полола клубнику. Потом подвязывала помидоры — проволока царапала пальцы, а колья были кривые, занозистые.
Галина Петровна сидела на веранде. Пила чай. Руководила.
— Даша, ты неправильно подвязываешь! Не так туго! Задушишь же! Серёжа, ты пропустил штакетину, вон ту, третью справа! Даша, после помидоров иди теплицу чини, там петля отвалилась!
Она командовала бодро, энергично. Спина у неё, видимо, болела очень избирательно. Потому что за эти четыре часа Галина Петровна ни разу не присела. Она ходила по участку, как надзирательница, — проверяла, указывала, критиковала.
Я работала четыре часа без перерыва.
Четыре часа.
В двенадцать тридцать я кончила с бочками, прополкой и помидорами. Мои руки были в земле, царапинах и мозолях. Колени болели от того, что я стояла на них на грядке. Спина ныла. В голове шумело от солнца.
Я зашла в дом, помыла руки, налила себе стакан воды из чайника и села на табуретку на веранде. Просто села. На одну минуту. Закрыла глаза.
И тут я услышала голос Галины Петровны.
Она стояла у забора — того самого, который Серёжа только что покрасил, — и разговаривала с соседкой Тамарой. Я знала Тамару. Полная женщина в панамке, любительница чужих новостей.
Они стояли в трёх метрах от веранды. Они не видели, что окно открыто. Или им было всё равно.
— Ну как невестка-то? — спросила Тамара.
И Галина Петровна ответила. Громко. Чётко. С таким вкусным удовольствием в голосе, будто она это давно хотела сказать.
— Ох, Тамара, лентяйка мне досталась — не передать. Только и знает, что сидеть. Видишь — уже уселась! Четыре часа поработала — и всё, в обмороке лежит. Я в её возрасте после смены на заводе ещё огород копала, и ничего, не жаловалась. А эта... Мясо привезла, вино — и думает, что на курорт приехала. Ну какая из неё хозяйка?
— Да уж, — поддакнула Тамара. — Молодёжь нынче не та.
— Не та, Тамара. Совсем не та. Сидит, как барыня. А Серёжа мой пашет. Мне его прям жалко.
Стакан в моей руке задрожал. Нет, руки у меня дрожали. От усталости. От жары. И вот теперь — от чего-то ещё.
Я поставила стакан на стол. Аккуратно. Тихо.
Внутри у меня что-то щёлкнуло. Знаете, как выключатель. Был свет — и стало темно. Было терпение — и закончилось. Ровно, чисто, без крика.
---
Я встала. Спокойно прошла в дом. Открыла холодильник.
Контейнер с маринованным мясом стоял на нижней полке. Рядом — бутылка «Фанагории». Я взяла и то, и другое.
Потом собрала свою сумку. Сарафан, крем от загара, книжку, солнечные очки. Плед.
Вышла на крыльцо.
Галина Петровна увидела меня с контейнером и сумкой — и её лицо изменилось. Как будто кто-то стёр с него выражение, и оно стало пустым.
— Даша, ты куда?
— Уезжаю, — сказала я. Голос у меня был ровный. Ни крика, ни слёз. Просто факт.
— Как — уезжаешь? А забор? А теплица? А окна?
— Окна протрёте сами. Вы же в моём возрасте и не такое делали.
Я прошла мимо неё к машине. Открыла багажник, положила контейнер и сумку.
— Серёжа! — закричала Галина Петровна. — Серёжа, скажи ей!
Серёжа стоял с кистью в руке, весь в зелёных пятнах краски. Он посмотрел на мать. Потом на меня. Потом снова на мать.
— Мам, — сказал он, — что ты сказала Тамаре?
Галина Петровна мигнула. Быстро, как ящерица.
— Ничего я не говорила.
— Я слышал, — сказал Серёжа. — Окно было открыто.
Тишина повисла над участком. Только где-то на соседнем участке лаяла собака. И пахло зелёной краской — резко, навязчиво.
Серёжа положил кисть на банку с краской. Вытер руки об штаны. Он был белый от злости — я видела это по желвакам на его скулах.
— Мы ехали сюда отдохнуть. Даша купила мясо на свои деньги. Два килограмма шейки. Вино. Продукты. Она мариновала мясо вчера вечером после десятичасового рабочего дня. Мы хотели провести день с тобой. Нормальный, семейный день. А ты... ты составила список из тридцати пунктов.
— Серёженька, но кто ж поможет...
— И после того, как Даша четыре часа таскала воду и копалась в земле, ты назвала её лентяйкой. При соседке. За спиной. Мам, тебе не стыдно?
Галина Петровна поджала губы. Знакомый жест — она так делала каждый раз, когда не хотела признавать свою неправоту. Губы в ниточку, подбородок вверх.
— Я что, неправду сказала? Посидела двадцать минут — уже устала!
— Четыре часа, мам. Четыре часа без перерыва. Восемьдесят ходок с вёдрами. У неё мозоли на руках. Ты это видела?
Галина Петровна не ответила. Она смотрела на контейнер в багажнике моей машины.
— А мясо-то зачем забираешь? — её голос стал тоньше, жалобнее. — Оставь хоть мясо. Я сама пожарю.
Я посмотрела ей в глаза. Спокойно.
— Галина Петровна. Мясо я покупала для семейного обеда. Для отдыха, на который вы нас пригласили. Отдыха не получилось. Обеда не будет. А на ужин — у вас в холодильнике есть кабачковая икра и хлеб. Этого достаточно.
Я села в машину. Серёжа сел рядом.
Он не оглянулся. Я — тоже.
Мы выехали с дачного участка по хрустящей гравийной дорожке. В зеркале заднего вида я видела Галину Петровну. Она стояла у калитки в своих резиновых сапогах, с руками, сложенными на груди.
Рядом с ней стоял недокрашенный забор. Некопаная грядка. Четыре бочки, из которых две — ещё пустые.
И список из тридцати пунктов, из которых мы успели сделать едва ли двенадцать.
---
Через полчаса мы остановились у парк-отеля «Лесная поляна» — я видела его рекламу на щите по дороге. Деревянные беседки, мангальная зона, шезлонги у пруда. Три тысячи за беседку на полдня.
— Дорого, — сказал Серёжа.
— Зато без списка, — ответила я.
Он посмотрел на меня и впервые за этот день улыбнулся.
Мы арендовали беседку. Разожгли мангал. Нанизали мою мраморную шейку на шампуры. Открыли «Фанагорию».
Я расстелила плед на траве, легла, надела солнечные очки и открыла книжку. Пахло углями, цветущей липой и свободой.
Серёжа жарил шашлык и молчал. Потом сказал:
— Прости.
— За что?
— За то, что тринадцать лет не мог сказать ей «нет».
Я отложила книжку и посмотрела на него. На его обгоревший нос, на зелёные пятна краски на руках, на усталые глаза.
— Ты сегодня сказал.
Он кивнул. И перевернул шампуры.
Шашлык получился идеальный. Сочный, с корочкой, с ароматом кефира и специй. Мы ели его прямо с шампуров, заворачивая в лаваш с помидорами и зеленью. Пили вино мелкими глотками. Смотрели, как солнце садится за пруд.
Это был лучший шашлык в моей жизни.
Потому что я его заслужила.
---
Вечером, когда мы ехали домой, позвонила Галина Петровна. Серёжа взял трубку на громкой связи.
— Серёжа. Вы где?
— Едем домой, мам.
— А ужин? Я картошки наварила...
— Мы поужинали. Мам, нам надо поговорить. Но не сегодня. Я позвоню на неделе.
— Серёж...
— Спокойной ночи, мам.
Он нажал «отбой» и положил телефон в подстаканник.
Мы ехали молча. Но это было хорошее молчание. Не тяжёлое, не виноватое. Молчание двух людей, которые наконец-то сделали правильный выбор.
---
Серёжа позвонил ей в среду. Разговор был долгий — сорок минут. Я не подслушивала, но слышала обрывки из кухни.
— Мам, если тебе нужна помощь на даче — нанимай работника. Я дам денег. Но мы приезжаем в гости — значит, в гости. Не на барщину... Нет, я не грублю. Я говорю, как есть... Нет, Даша не настраивает. Даша четыре часа носила воду, а ты назвала её лентяйкой. Это факт, мам. Факт.
Галина Петровна обиделась. Не звонила две недели. Потом позвонила — как ни в чём не бывало.
— Приедете в выходные? У меня малина поспела.
— Приедем, — сказал Серёжа. — Только, мам, мы приедем на два часа. Попьём чай, поедим малину и уедем. Если нужна помощь по хозяйству — скажи заранее, я закажу работника через сервис. Хороших ребят, узбеков. Они за три часа весь участок перекопают.
Галина Петровна помолчала. Потом сказала:
— Ну ладно. Приезжайте.
---
Мы приехали. Пили чай с малиной и домашним печеньем. Галина Петровна ни разу не упомянула лопату. Ни разу не достала списочек. С соседкой Тамарой она демонстративно не разговаривала.
Когда мы уезжали, она вышла к калитке и вдруг сказала мне:
— Даша. Мясо в тот раз было хорошее. Жалко, что не попробовала.
Это было максимальное приближение к извинению, на которое была способна Галина Петровна. Я это понимала.
— В следующий раз пожарим вместе, — ответила я.
Она кивнула. И мне показалось, что в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
---
Знаете, что я поняла в тот день на даче?
Терпение — это не добродетель, если оно делает из тебя тряпку. Быть хорошей невесткой — это не значит молча таскать вёдра, пока тебя за глаза называют лентяйкой. Настоящее уважение начинается с того момента, когда ты перестаёшь позволять себя использовать.
А ещё — не надо бояться забирать своё мясо из чужого холодильника. В прямом и переносном смысле.
Иногда лучший шашлык — это тот, который ты жаришь на своих условиях.