Результат пришел утром. Обычным уведомлением. Я открыл его, не допив кофе.
Горьковатая гуща осела на дне — или это во рту стало горько? Цифры. Графики. Проценты. В графе «Биологическое родство: отец/дочь» — жирный, бездушный 0%.
Тринадцать лет. Тринадцать лет я забирал ее из садика, потом из школы. Сидел у кровати во время скарлатины. Трясся над ее первой влюбленностью.
Носил на шее, когда она была крохой… и чувствовал незримую связь сейчас. Она тянулась, как натянутая струна. Струна лопнула. Оказалась миражом.
0%.
Кофе встал комом в горле. За окном гудел город — обычный, живой. А мой мир только что рухнул, разлетелся на осколки.
Каждый осколок был острым. И чужим. Из кухни донесся смех. Алиса что-то оживленно рассказывала матери.
Ее голос, такой родной, такой мой, теперь звучал как голос актрисы. Или это я стал актером, игравшим роль?
— Пап, ты чего? — Она выглянула в гостиную, с бутербродом в руке. В ее глазах — привычная смесь заботы и легкого любопытства. Нашей смесью.
Я смотрел на нее и впервые в жизни выискивал. Чужой разрез глаз? Чужие скулы? Оттенок радужки, который всегда считал своим наследием?
— Ничего, зайка, — мой собственный голос прозвучал откуда-то из глубокого колодца. — Кофе остыл.
День проплыл мимо, как в плотном тумане. Я кивал на совещаниях, а сам думал об одном: когда? Четырнадцать лет назад мы с Леной только поженились.
Тот год дался тяжело: мои провальные вложения, ее нервная работа. Бесконечные склоки из-за денег… и ее командировка. В Питер. На целый месяц.
Месяц.
Раньше эта мысль даже не мелькала. Теперь въелась под кожу, сверлила мозг. Я полез в облачное хранилище — наше, семейное.
Тысячи фото: Алиса в конверте, первые шаги, утренник. Я искал уже не улыбки, а даты. Сравнивал.
И нашел. Не снимок. Папку «Старое». Среди сканов квитанций — письмо. От него. Сергея.
Датировано той самой весной, четырнадцать лет назад. «Лена, я знаю, что ты замужем. Но то, что было между нами… это не стирается.
Не могу просто вычеркнуть те дни. Давай встретимся. Хотя бы поговорим».
Текст сжег сетчатку. Каждое слово было пощечиной. Пощечиной из прошлого.
Я сидел в темноте кабинета, и пальцы стали ледяными. Сергей. Ее бывший коллега. Умный, с харизмой, которой мне всегда не хватало.
Они общались и после ее ухода, я не видел угрозы. Дружба — бывает. Бывает.
За ужином я изучал их как биолог-любитель. Лена делилась новостью о скидке на сыр. Алиса ковыряла вилкой брокколи.
Я смотрел на ее руки. Длинные, тонкие пальцы. У меня — лапищи. У Лены — крепкие, короткие.
А у Сергея? Я лихорадочно вспоминал. Он играл на гитаре… да, у него были такие, музыкантские.
— Макс, ты меня слышишь? — Лена коснулась моей руки. Я вздрогнул.
— Слышу. Скидка. Здорово.
— Пап, ты сегодня какой-то отстраненный, — сказала Алиса.
Я хотел выкрикнуть: Потому что, возможно, я тебе не отец! Потому что моя жизнь — искусная подделка! Но выдавил:
— Проект. Голова гудит.
Лена потянулась, чтобы приложить ладонь ко лбу. Жест был до боли родной, отлаженный за годы.
А я впервые почувствовал… что? Не отвращение. Ледяное онемение. Ее прикосновение обжигало.
— Температуры вроде нет. Иди, приляг.
Я кивнул и ушел. Притворился спящим. Слушал, как они смеются на кухне, гремят посудой.
Их общий, счастливый звук, из которого я теперь был вычеркнут. Навсегда.
На следующий день я поехал к матери. Не за правдой — за спасением. За крупицей доказательства, что это ошибка.
— Сыночек, да не может этого быть! — мама ахнула, суетливо хлопоча у чайника. — Да вылитый ты в ее годы! Та же улыбка!
— Мам, ДНК — не анекдот.
— Да эти конторы — сплошной развод! Деньги делают!
Она достала старый альбом. Мы листали. Вот я в три года. Вот Алиса.
Нос? Похож. Лоб? Возможно. Но теперь я видел не схожесть, а различия. И они кричали.
— Помнишь, Лена тогда, перед самой беременностью… в Питер ездила? — вдруг, не глядя на меня, сказала мама. Она разглаживала уголок фотографии.
У меня внутри все сжалось в ледяной ком.
— В командировку.
— Ну да, в командировку… — мама отхлебнула чаю. — Я ей звонила, а там в трубке мужской голос…
Ну, думаю, коллега. А она вернулась — и как подменили. Вся в дом, в тебя. И животик скоро показался…
Она не договорила. Воздух на кухне стал густым и липким.
— Почему молчала? — спросил я почти беззвучно.
— А что говорить? Подозрения — не улики. Да и Алиска… солнышко наше. Чья бы кровь ни текла… она твоя. По-настоящему.
Это была ложь. Добрая, успокаивающая. По-настоящему твоим может быть только то, что подтверждают эти проклятые 0%.
Я вышел на улицу. Шел, не видя дороги. И вдруг, у песочницы, увидел его. Сергея.
Он катал на качелях маленькую девочку. Смеялся. Его поворот головы, жест рукой…
Меня осенило. Я рылся в телефоне, нашел его старый аккаунт. Фото пятнадцатилетней давности. Кадр из юности.
И замер. Прядь, падающая на лоб. Характерный наклон головы в смехе. Манера сжимать плечи.
Точь-в-точь как у Алисы.
Это не было уликой. Это было озарение. Удар ниже пояса.
Я стоял, прислонившись к холодному забору. Меня била мелкая дрожь. Не злоба. Ужас.
От того, что пазл сложился. Картина обмана была завершена.
Вечером я сломался. Лена гладила в гостиной. Телевизор бубнил фоном.
— Лен.
— М-м?
— Мы тогда… перед самой беременностью. Ругались почем зря.
— Было дело, — она не оторвалась от рубашки.
— Ты уехала в Питер. На месяц.
Движение утюгом замерло на полпути.
— Командировка. Я говорила.
— Ты говорила, — я сделал шаг ближе. — Сергей там был?
Тишина. Только шипение пара.
— Сергей? При чем тут он? Мы в одном проекте работали, пересекались.
— «Пересекались», — я повторил слово, как неприличное. — И он писал тебе. Про «невычеркнутые дни».
Лена медленно, очень медленно поставила утюг. Повернулась. Лицо — белое, натянутое полотно.
— Ты… лазил в мою переписку?
— В НАШЕ облако! — голос сорвался с катушек. — Там письмо! Объясни.
Она смотрела на меня. В глазах — не вина. Паника. И страшная, копившаяся годами усталость.
— Макс… это было сто лет назад. Зачем раскапывать?
— ОТВЕЧАЙ! — Я крикнул так, что, казалось, задрожали стены.
— Да! — выдохнула она, и это было похоже на стон. — Да, он был там! Да, у нас был… роман. Краткий. Глупый.
Я сбежала от наших ссор, от этой тоски! Я была молодой и пустой!
Воздух вышел из легких вместе с последними силами.
— И Алиса? — прошептал я.
Она зажмурилась. Ждала удара.
— Не знаю.
— КАК НЕ ЗНАЕШЬ?!
— НЕ ЗНАЮ, МАКС! — она закричала в ответ. Слезы хлынули градом. — Я не знала тогда и не хотела знать!
Когда увидела две полоски… я испугалась. Я вернулась к тебе. Я выбрала. ТЕБЯ! Нашу семью!
Ты — ее отец с первой минуты! Ты держал ее на руках первым! Она зовет тебя папой! Разве этого МАЛО?!
Ее слова били в набат. «Не знала». «Выбрала». «Ты — отец».
— Мало, — хрипло сказал я. — Мало жизни, построенной на песке. Мало роли, которую дали по ошибке.
— Это не роль! Это ТВОЯ ЖИЗНЬ!
Щелчок дверной ручки. Мы обернулись.
В дверном проеме стояла Алиса. Белая как мел. Наушники сняты и висят на шее. Она все слышала.
Каждое проклятое слово. Ее взгляд метнулся от Лены ко мне. В нем был не детский испуг.
В нем было крушение всего мира. Взрослое, окончательное.
— Алис… — начала Лена, протягивая руку.
— Я… не твоя? — тихо спросила она. Смотря только на меня.
Это был самый страшный вопрос из всех возможных.
И у меня не нашлось ответа. Ни единого слова. Я просто стоял посреди руин, которые создал своими же руками.
Между двух людей — самых близких, самых любимых, — которых только что уничтожил.
Тринадцать лет — не просто срок. Это была целая вселенная.
Теперь вселенная с хлопнулась в звенящей тишине. Ее разорвал лишь этот висящий в воздухе вопрос.
Острый, как лезвие. И безответный, как тот самый 0% в утреннем сообщении.