— Ты себе не представляешь, — говорила Аня, почти не дыша. — Она просто взяла и встала в дверях. Как будто вернулась домой после смены. Пальто не сняла, в руках сетка, взгляд такой… хозяйский. И голос: «Ну здравствуйте, мои хорошие». Я в этот момент почувствовала себя героиней дешёвой семейной драмы из ночного эфира.
Аня металась по кухне, слова срывались, будто если замолчать хоть на секунду — всё внутри лопнет.
— А знаешь, что сказал Витя? — она сжала губы. — «Мама устала быть одна. Пусть поживёт у нас, а там посмотрим». Посмотрим — что? Когда ей кресло поближе к окну поставить или сразу в центре комнаты?
Люся, подруга ещё с бухгалтерских времён, сидела напротив, помешивая чай. Женщина терпеливая, с лицом, на котором давно всё было пережито и переработано.
— Ты не накручивай себя… может, у неё и правда трудный момент, — осторожно сказала она.
— У всех трудный, — отрезала Аня. — У Клары Захаровны с пятого — тоже. Но она же не вламывается к детям со словами: «А что это у вас за пятна на стенах?»
Люся хмыкнула. Она знала: если у Ани включался сарказм, значит, дело серьёзное.
Всё началось в пятницу. Аня пришла раньше обычного — мечтала о тихом вечере, фильме, еде навынос. Скинула туфли, уже потянулась зевнуть — и услышала голос, который невозможно было перепутать.
— Витенька, запомни: полуфабрикаты справа. И не царапай покрытие ножом, это не сковорода для твоих экспериментов.
Аня застыла. На её кухне, в её фартуке с выцветшей надписью из прошлой жизни, хозяйничала Варвара Петровна. Та самая. Мать Вити. Женщина, которая последние годы обитала на даче и считала это подвигом.
— Здравствуйте, — выдавила Аня.
— Ой, Анечка, — кивнула та, будто они расстались вчера. — Я тут решила, что хватит мне одиночества. Холодно, сыро, сосед вечно под мухой. А тут семья.
Сказано было так, словно речь шла о законном возвращении на службу.
— И Витя…? — спросила Люся.
— Витя сказал: «Ну пусть пока побудет». Пока. Через два часа она уже рассказывала мне, как правильно стирать полотенца. Сказала, что у меня странные представления о чистоте.
Вечером Варвара Петровна устроилась на диване между ними, включила телевизор и громко комментировала всё подряд. Аня шептала мужу, чтобы он поговорил с матерью. Он просил потерпеть.
— Освоиться, — фыркнула Аня. — В моей пижаме, наверное.
На следующий день началась проверка шкафов.
— Зачем столько белья? — рассуждала свекровь вслух. — Ты же не артистка. Хотя… формы у тебя, конечно…
Аня едва не поперхнулась. Витя стоял рядом, молчал.
— Мама, не надо…
— Я мать. Мне неловко, что у жены моего сына такие фантазии.
В Ане поднялось что-то тяжёлое, давнее.
— Мы взрослые люди, — сказала она. — И хотим жить без комментариев.
— Я вас от плохого берегу.
Слова задели слова. Хлопнули дверцы, грохнула посуда. Аня вышла на балкон. Дышала, как после бега.
Я не смогу так жить, — думала она. — Я не предмет интерьера.
Ночью Витя попытался обнять её.
— Ань…
— Я не обижаюсь, — тихо сказала она. — Я просто не согласна жить втроём.
Он молчал.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
— А я — чтобы она оставалась.
Утром Варвара Петровна стояла у двери с пакетом.
— Мусор бы вынесла. Хозяйка должна быть хозяйкой.
Аня посмотрела на неё.
— Я как раз ухожу.
Она вышла, не оборачиваясь. Лифт тянулся мучительно долго.
— Люся, — сказала она в телефон. — Я к тебе. Или куда угодно. Иначе я не выдержу.
— Приезжай, — ответила та. — Чай найдётся.
Суббота началась с запахов и ощущения, что дом больше не её.
На кухне всё было переставлено.
— Я навела порядок, — радостно сообщила Варвара Петровна. — А то раньше у тебя всё вперемешку.
— Это мой дом.
— Нет, милая. Это дом моего сына.
В Ане что-то щёлкнуло.
— Вы живёте здесь без разговора. Я молчала, надеялась, что Витя решит. Но он не решает.
— Ты моего сына сейчас обижаешь?
— А вы меня вообще не считаете.
— А ты тут, между прочим, даже не зарегистрирована, — спокойно сказала Варвара Петровна.
Тишина стала плотной.
— Вы мне угрожаете?
— Я просто говорю, как есть.
— То есть вы хотите напомнить, кто тут главная?
— Я возвращаюсь туда, где жила всегда.
Витя появился в дверях.
— Что происходит?
— Твоя мама считает, что я здесь временно, — сказала Аня. — И что может решать за нас.
— Я сказала правду, — отрезала Варвара Петровна.
Аня встала.
— Я не буду жить там, где меня каждый день ставят на место, — сказала она. — Я ухожу.
Часа через два Аня стояла в тесном кабинете юридической консультации. За столом сидела совсем молодая женщина — аккуратная, с быстрыми движениями и уставшим голосом, будто за день она уже похоронила десяток чужих надежд.
— Понимаете, — сказала юрист, глядя в монитор, — если вы не владелица и не зарегистрированы в квартире, то с точки зрения закона вы там никто. Даже брак ситуацию не меняет.
— А как же общее имущество? — спросила Аня, цепляясь за слова, как за перила.
— Общее — это то, что куплено вместе. А квартира досталась мужу по наследству. До брака. Она принадлежит только ему.
Аня кивнула. Словно соглашаясь не с юристом — с приговором. Ноги стали ватными, в животе образовалась пустота, как после падения с высоты, когда ещё не больно, но уже страшно.
Домой она вернулась поздно. В квартире было тихо, только из кухни тянуло холодным светом экрана. Варвара Петровна сидела за столом, пила что-то белое из стакана и смотрела сериал про следователей.
— Ну что, нагулялась? — не поворачивая головы, спросила она.
— Проверяла, как мне отсюда уйти без последствий, — спокойно ответила Аня.
— Не принимай близко к сердцу. Так устроена жизнь. Женщина должна понимать, где её место.
Аня подошла ближе.
— Знаете, если бы я жила в каменном веке и мне пришлось выбирать между мужем и медведицей, я бы выбрала медведицу, — сказала она тихо. — С ней, по крайней мере, можно договориться.
Варвара Петровна наконец посмотрела на неё.
— Ты сейчас мне угрожаешь?
— Нет. Просто предупреждаю.
Ночью Аня снова лежала к Вите спиной. Он шептал, стараясь не разбудить мать за стенкой.
— Потерпи ещё чуть-чуть. Я с ней поговорю. Она сейчас не в лучшем состоянии.
— Витя, если бы она была хрупкой, она бы давно рассыпалась, — ответила Аня. — А она только крепнет. Как старая броня.
— Ты не хочешь попробовать ещё?
— А ты?
Он ничего не сказал.
Утром Аня собрала сумку. Спокойно, без суеты. Пару вещей, ноутбук, зарядку. Витя сидел на краю кровати и курил — хотя бросил много лет назад.
— Ты куда?
— Сначала к Люсе. Потом разберусь. Мне нужен воздух. Без нравоучений. Без вашего семейного устава.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Тогда реши сейчас. Я или она.
Он посмотрел в пол. Потом в окно.
— Я не могу.
— Значит, могу я.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Но навсегда.
Прошла неделя.
Аня жила у Люси — в небольшой квартире с облупленными стенами и вечно капающим краном. Днём работа, вечером — пустота. Спала плохо. Снова начала курить — не от удовольствия, а чтобы чем-то занять руки.
Однажды вечером, за дешёвым вином и простой закуской, Люся спросила:
— Ты думаешь возвращаться?
— А ты бы вернулась? — усмехнулась Аня.
— Моя свекровь умерла давно. Но если бы вдруг воскресла и полезла бы ко мне в шкафы — я бы решила, что это конец света.
— Вот и я решила спасаться заранее.
На следующий день пришло письмо.
Повестка.
На конверте аккуратным почерком было выведено её имя. Внутри — вызов в суд. Истцом значилась Варвара Петровна.
Формулировка была сухой, канцелярской:
о выселении гражданки, не имеющей прав на проживание в квартире, находящейся в собственности сына.
Аня прочитала раз. Потом ещё. Потом третий.
А потом рассмеялась. Горько, до спазма в горле.
— Значит, решила всё закрепить официально, — сказала она вслух. — Пока я ушла тихо, она решила подстраховаться.
Она позвонила Вите. Он не взял трубку. Потом написал:
«Я не знал. Мама всё сделала сама. Я в шоке. Поговорим».
Аня ответила почти сразу:
«Говорить уже поздно. Ты всё сказал молчанием».
Телефон погас.
И в этой тишине Аня вдруг поняла — боль уже отступает. Осталась только ясность.
В суд Варвара Петровна пришла собранной и уверенной, с плотной папкой под мышкой — так обычно приходят на собрание жильцов или в управляющую компанию. Лицо — строгое, заранее обиженное, будто она уже всё решила и просто ждёт формального одобрения.
— У меня нет к ней личной неприязни, — начала она ровным голосом. — Но мне уже немало лет, мне нужен покой. А невестка меня не уважает. Даже в глаза не смотрит. Я у сына спросила: «А где Аня?» А он говорит — у подруги. Простите, а с каких пор жена по подругам ночует? Значит, не умеет жить нормально. Вот и весь разговор.
Судья — женщина в возрасте, с усталым взглядом человека, который слишком много видел чужих драм, — медленно кивнула.
— Ответчица, вам есть что сказать?
Аня встала. Говорила негромко, без надрыва, но каждое слово было выверено и тяжело ложилось в тишину зала.
— Я прожила в этой квартире почти шесть лет. Я платила за счета, за ремонт, за технику. Я вела дом, стирала, убирала, готовила, пока Варвара Петровна жила своей загородной жизнью. А теперь она вернулась — и решила, что я здесь лишняя. Потому что у меня нет нужной записи в документах. Но семья — это не только бумага. Это прожитые годы. Я отдала этой семье свою жизнь. И теперь меня просто выталкивают.
Судья тяжело вздохнула.
— Регистрации у вас нет. Собственником вы не являетесь. Формально вы имеете право проживать в квартире, пока состоите в браке. Но закон допускает ваше выселение, если владелец жилья не возражает.
Она повернулась к Вите. Тот сидел с опущенной головой, как мальчишка на разборе в школе.
— Вы хотите, чтобы ваша жена продолжала жить в квартире?
Он что-то пробормотал, не поднимая глаз. Судья переспросила.
— Я… я не знаю, — выдавил он.
— Тогда решение очевидно, — сказала судья. — Иск подлежит удовлетворению.
После заседания Аня не плакала. Внутри было пусто и тихо. Как будто всё самое болезненное уже случилось раньше.
На следующий день она позвонила адвокату, который занимался семейными делами.
— Мы официально ещё в браке. Значит, я могу подать на раздел имущества. Даже если квартира не делится, всё, что куплено за эти годы, можно учитывать?
— Разумеется, — ответил адвокат, и в его голосе даже мелькнула бодрость. — И ещё момент. Вы говорили, что оплачивали ремонт? У вас сохранились подтверждения?
— Конечно. Я бухгалтер. У меня всё разложено.
— Тогда готовьтесь. Мы подадим иск о компенсации ваших вложений. Процесс будет неприятный. Зато честный.
Через неделю Варвара Петровна позвонила сама.
— Анечка, что ты там затеяла? Зачем всё это? Я же хотела спокойно. Ну жили бы каждая в своём углу.
— Вы уже выбрали другой путь. Вы пошли в суд.
— Я вспылила.
— Я тоже.
— Ты что, хочешь оставить Витю без жилья?
— Я хочу, чтобы вы поняли: нельзя приходить в чужую жизнь и решать за всех.
— Ты ведь хорошая женщина. Просто не подошла моему сыну.
— А ваш сын не готов жить с женщиной. Он готов жить под присмотром.
— Ты же его любила…
— Больше нет. Спасибо, что ускорили этот процесс.
Через два месяца брак был официально расторгнут.
Квартира осталась не за ней. Но суд обязал выплатить Ане компенсацию за всё, что она вложила за годы совместной жизни — мебель, технику, ремонт. Даже вытяжку учли, ту самую, что она устанавливала сама.
Сумма вышла ощутимая. Почти половина стоимости машины Вити. Расставался он с деньгами тяжело, как с чем-то жизненно важным.
Варвара Петровна больше не звонила.
Аня сняла небольшую квартиру рядом с метро. Простую, без изысков — но свою. Купила чайник. Повесила на стену фотографию. Поставила на полку первую вазу — обычную, недорогую, выбранную самой. И, оглядываясь вокруг, впервые за долгое время почувствовала: здесь можно дышать.
Вечером она написала Люсе:
«Настоящая свобода — это когда всё в доме твоё. Даже если там совсем немного».
Люся ответила:
«Зато без чужих комментариев. Поздравляю».
Конец.