Три стука. Коротко, костяшками пальцев – в стену над изголовьем кровати. Семь лет подряд, каждое утро, в семь пятнадцать.
И три стука в ответ. Глухих, но отчётливых. Через минуту. Иногда через две.
Валентина Фёдоровна откинула одеяло и села на кровати. За окном светало – апрель, рассвет ранний. Она протянула руку к стене.
Постучала.
Подождала.
Тишина.
Она постучала снова. Сильнее. Костяшки впечатались в обои – те самые, в мелкий цветочек, ещё с девяностых.
Стена молчала.
Валентина опустила руку. Странное чувство – как будто не услышала то, что слышала каждый день на протяжении семи лет. Как будто выключили звук, который давно стал частью утра. Привычнее кофе, привычнее радио, привычнее собственного отражения в зеркале.
Она встала. Ноги прохладные от линолеума – апрель, а батареи уже выключили. Подошла к стене. Положила ладонь на обои.
Ничего. Даже вибрации нет. Обычно она чувствовала – едва-едва, на грани восприятия – как стена отдаёт удар с той стороны. Сегодня – пусто.
Может, проспал?
Она усмехнулась. За семь лет – ни разу. Ни в праздники, ни в выходные, ни когда за окном выло так, что деревья гнулись. Всегда – три стука в ответ. Всегда.
Может, заболел?
Она вышла на кухню. Поставила чайник. Привычные движения – открыть шкафчик, достать кружку, ту самую с отбитой ручкой. Муж купил ещё в девяносто восьмом, на рынке у вокзала. «Зачем тебе с ручкой, если всё равно отобьётся?» – шутил он. Отбилась через год. А он умер через четырнадцать.
Четырнадцать лет одна в этой квартире.
И семь из них – со стуком за стеной.
***
– Помер ночью, – сказала Нина, поправляя очки указательным пальцем. Всегда так делала, когда говорила что-то важное – поправляла, хотя очки и так сидели ровно. – То есть не она. Он. Сосед твой, Иван Павлович. Скорая приезжала в четыре утра, я слышала.
Валентина стояла у почтовых ящиков. Ключ в руке, конверт с квитанцией – достала, да так и застыла.
– Скорая?
– Ну да. Только увезли уже... ну, ты понимаешь. – Нина понизила голос. Щёки у неё были круглые, розовые даже в апреле. Всегда такие – здоровый румянец, как у деревенских. – Накрытого увезли.
Накрытого. Значит, в четыре утра его уже не было. А она в семь пятнадцать стучала в стену и ждала ответа от мёртвого.
– А ты чего бледная такая? – Нина наклонила голову. – Вы ж вроде не дружили.
– Не дружили, – согласилась Валентина.
И это была правда. Четырнадцать лет она жила в этой квартире – с тех пор, как похоронила мужа. Сюда переехала из двушки, потому что двушка без него казалась слишком большой, слишком пустой, слишком полной воспоминаний. А однушка в хрущёвке на третьем этаже – в самый раз. Одна комната, одна кухня, одна она.
И сосед за стеной.
Иван Павлович. Она даже отчество его узнала случайно – увидела на почтовом извещении, которое положили не в тот ящик. Высокий мужчина, всегда в одном и том же сером пиджаке. Кивал при встрече, не улыбаясь. Она кивала в ответ.
За четырнадцать лет – ни одного разговора длиннее «здрасте».
Только стук.
– Родственники есть? – спросила Валентина.
– Дочь вроде, – Нина пожала плечами. – Приезжала иногда. Редко. Я её пару раз видела – худая такая, вечно в пальто нараспашку.
– И всё?
– А что ещё? Он же не выходил почти. Последние годы вообще не видела его.
Не выходил. Валентина задумалась. Действительно – когда она видела его в последний раз? В восемнадцатом? В семнадцатом? Высокий, в сером пиджаке, у почтовых ящиков. Кивнул – она кивнула. И всё.
А потом он исчез.
Она думала – переехал. Или стал затворником. Некоторые старики так – уходят в себя, перестают выходить. Она не спрашивала. Не её дело.
Но стук оставался. Каждое утро.
– Ладно, – сказала Нина. – Пойду я. Дела.
Валентина кивнула. Поднялась к себе на третий этаж. Открыла дверь.
В квартире пахло луковой шелухой – вчера красила волосы. Бабушкин рецепт: луковая шелуха придаёт рыжинку, скрывает седину. Руки после этого жёлтые, пальцы в пятнах, но зато никакой химии.
Она подошла к стене. Той самой.
Положила ладонь на обои.
Тихо. Так тихо, как никогда раньше.
Раньше за стеной всегда что-то было. Радио – громкое, раннее, «Маяк» с шести утра. Или шаги. Или кашель. Звуки чужой жизни, просачивающиеся сквозь хрущёвскую стену.
Теперь – ничего.
Валентина убрала руку. Пошла на кухню – чайник давно вскипел и остыл.
***
Стучать она начала в две тысячи девятнадцатом, осенью.
Сосед за стеной включал радио в шесть утра – каждый день, без выходных. «Маяк» на полную громкость, так что сквозь стену слышно было каждое слово. «Доброе утро, в эфире программа...» – и дальше на два часа. Новости, погода, песни из восьмидесятых.
Валентина просыпалась раньше, чем хотела. Лежала, смотрела в потолок. Злилась.
Можно было постучать к нему, поговорить. Попросить сделать тише. Но она не хотела. Не любила разговаривать с соседями – ни о чём, кроме погоды и квитанций. А про радио – это уже личное. Неловко как-то.
И однажды не выдержала. Проснулась в шесть, услышала бодрый голос диктора – и стукнула кулаком в стену. Три раза. Коротко, зло. Мол, тише давай. Хватит.
Радио не стало тише.
Но через минуту – или через две, она не засекала – стена ответила. Три стука. Глухих, как будто издалека. Как будто он стучал не кулаком, а чем-то мягким.
Она удивилась. Ждала – выйдет, постучит в дверь, начнёт скандалить. Или наоборот – промолчит, обидится. Но три стука в ответ? Это что значит? «Слышу тебя»? «Отстань»? «Доброе утро»?
На следующий день она проснулась в семь. Радио уже играло – час как. Она полежала, послушала. Песня какая-то, старая. И постучала. Три раза. Не со злости – просто так. Проверить.
И снова получила ответ. Три стука. Глухих, далёких.
На третий день она постучала специально. В семь пятнадцать, как по расписанию. И он ответил.
Радио так и осталось – громкое, раннее. Валентина перестала злиться. Привыкла. Диктор стал частью утра, как запах кофе из своей кружки. А стук превратился в ритуал. В утренний привет. В единственное, что связывало её с человеком за стеной.
Она не задумывалась, почему он отвечает. Не спрашивала себя, зачем продолжает стучать. Просто стучала. И получала ответ.
Семь лет.
Две тысячи пятьсот пятьдесят пять утр. Плюс-минус – она не считала. Но ни одного пропуска. Ни с его стороны, ни с её.
Пока сегодня.
***
Объявление висело на двери подъезда: «Продаётся однокомнатная квартира, 3 этаж». Телефон, написанный от руки – крупно, чёрным маркером.
Валентина остановилась. Прочитала снова.
Квартира Ивана Павловича. Та самая. За стеной.
Она достала телефон. Старый, кнопочный – не любила сенсорные, пальцы не те. Пальцы в жёлтых пятнах от шелухи – вечно забывала надевать перчатки. Набрала номер.
– Алло? – голос женский, торопливый. Слова глотала, будто куда-то опаздывала.
– Я по объявлению. Насчёт квартиры.
– А, да. Вы покупать или просто посмотреть?
Валентина задумалась. Хороший вопрос. Зачем ей чужая квартира? Своя – вполне устраивает. Однушка, третий этаж, обои в мелкий цветочек. Всё привычное, всё на своих местах.
– Посмотреть, – сказала она. – Для начала.
– Завтра в три подойдёт?
– Подойдёт.
Она положила трубку. Постояла у подъезда. Ветер трепал объявление – бумага была тонкая, офисная.
Зачем она позвонила? Зачем согласилась?
Квартира ей была не нужна. Денег не так много – пенсия бухгалтерская, не разгуляешься. Переезжать – морока. В её возрасте – под семьдесят – такие вещи даются тяжело. Коробки, грузчики, новые соседи. Ремонт, небось, делать надо. Нет, не нужна ей эта квартира.
Но что-то тянуло. Как будто за стеной осталось что-то недосказанное. Как будто семь лет стука – это начало разговора, который так и не случился.
Она вошла в подъезд. Поднялась на третий этаж. Остановилась у двери – своей, привычной.
А рядом – другая дверь. Такая же, только номер другой. За ней – квартира, в которой семь лет кто-то стучал ей в ответ.
Кто-то, кого она так и не узнала.
***
Зоя – так звали дочь Ивана Павловича – оказалась женщиной за сорок. Высокая, худая, в пальто нараспашку. Шарф сбился набок, она его не поправляла. Вечно спешит, подумала Валентина. Вечно куда-то бежит.
– Проходите, – Зоя открыла дверь. Ключ повернулся с трудом – старый замок, разболтанный. – Смотрите сами. Мебель оставляю, если хотите.
Валентина вошла.
И замерла на пороге.
Квартира была зеркальной. Та же планировка, только наоборот. У неё – кухня справа, комната слева. Здесь – кухня слева, комната справа. Как отражение. Как будто её собственная квартира посмотрела в зеркало.
Она прошла в комнату. Обои – мелкий цветочек. Чуть поновее, чем у неё, но тот же рисунок, тот же оттенок. Валентина даже засмеялась – тихо, себе под нос. Два соседа, одни обои. Интересно, случайно так вышло или сговорились когда-то?
И этот запах – не луковый, другой. Лекарства. Что-то резкое, больничное. И под ним – что-то сладковатое, неприятное.
– Отец здесь восемь лет прожил, – сказала Зоя. Стояла в дверях, смотрела, как Валентина оглядывает комнату. – После инсульта.
Валентина обернулась.
– После инсульта?
– Да. Вы не знали?
– Нет.
– Он же не выходил. Вообще. Последние восемь лет – не выходил из квартиры.
Валентина медленно покачала головой. Не выходил. Восемь лет. Она пыталась вспомнить – когда видела его в последний раз? В восемнадцатом? Да, точно – в восемнадцатом, осенью. Серый пиджак, почтовые ящики. Кивнул – она кивнула.
А потом – ничего. Она решила, что он стал затворником. Бывает с пожилыми – уходят в себя, не хотят видеть людей. Не её дело, думала она. Каждый живёт как хочет.
И всё это время он лежал. Не мог выйти. Не мог ходить.
Но стучал в ответ.
– Левая сторона отнялась, – продолжала Зоя. – Полностью. И речь. Он не мог говорить.
– Совсем?
– Совсем. Какие-то звуки, но слов – нет. Врачи говорили – так бывает после обширных инсультов. Понимает всё, а сказать не может.
Валентина села на диван. Пружины скрипнули – старый диван, продавленный. Наверное, на нём и лежал. Все эти годы.
– Кто за ним ухаживал?
– Сиделка. Приходила утром, в девять. И вечером, в шесть. Между этим – он один.
Один. С шести утра до девяти. Три часа каждое утро – совсем один.
Валентина посмотрела на стену. Ту самую. Отсюда – слева. Из её квартиры – справа. Зеркальное отражение.
– Он включал радио, – сказала она. – Каждое утро. В шесть.
Зоя кивнула.
– Пультом. Правая рука работала – единственное, что осталось. Он мог нажимать кнопки. Включать радио. И...
Она замолчала.
– И?
– И стучать.
Валентина почувствовала, как что-то холодное проползло по спине. Стучать. Правой рукой. Кулаком.
– Вы знали, что я стучу?
– Он рассказывал. Каждый раз, когда я приезжала. Ну, не рассказывал – он же не мог говорить. Но показывал. Стучал в стену – три раза. И улыбался.
Улыбался. Валентина представила это – лежит человек, не может пошевелиться, не может сказать ни слова. И улыбается, когда слышит стук из-за стены.
– Я не знала, – прошептала она. – Я думала... он просто нелюдимый. Странный.
– Он был инженером, – сказала Зоя. – Всю жизнь на заводе. Потом пенсия. Потом инсульт. И всё.
Она тоже села – на стул у окна. Пальто так и осталось расстёгнутым. Шарф съехал ещё больше.
– Я приезжала редко, – продолжала она. – Полтора часа в один конец. Работа, семья, всё время что-то. Раз в месяц, если получалось. Иногда – реже.
Валентина молчала. Не знала, что сказать.
– А вы были рядом, – сказала Зоя. – Каждый день. Через стену.
– Я просто стучала.
– Вы были единственным человеком, который с ним разговаривал.
Валентина хотела возразить – какой разговор, это же просто стук. Три удара – три в ответ. Никаких слов, никакого смысла.
Но не возразила. Потому что вдруг поняла – это и был разговор. Единственный, который у него остался.
– Сколько за квартиру? – спросила она.
Зоя назвала цену. Меньше рыночной. Намного меньше.
– Мало желающих, – объяснила она. – Люди не любят покупать квартиры, где... ну, вы понимаете.
Где кто-то умер. Да, Валентина понимала. Суеверие, глупость – но многие так думают. Плохая квартира. Нехорошая. С историей.
– Беру, – сказала она.
И сама удивилась своим словам.
***
Нина пришла вечером – без звонка, без предупреждения. Просто позвонила в дверь.
– Слышала, ты квартиру покупаешь? – спросила с порога. Очки поправила, конечно. – Соседскую?
– Откуда слышала?
– Так весь подъезд знает. Дочка его к тебе заходила, потом вы вместе выходили. Люди видели.
Люди видели. Валентина вздохнула. Хрущёвка – большая деревня. Все всё знают, все всё обсуждают.
– И что?
– Ничего. Просто интересно. Зачем тебе?
Валентина отошла от двери, пустила Нину в прихожую. Чайник ставить не стала – не хотелось долгого разговора.
– Квартира хорошая. Дешёвая.
– Ты же в этой живёшь, – Нина кивнула на комнату. – Зачем две?
– Одну продам.
– Эту?
– Эту.
Нина посмотрела на неё странно. Круглые щёки чуть обвисли – как всегда, когда она чего-то не понимала.
– А зачем тогда покупать? Если там жить будешь?
Валентина не ответила. Сама не знала зачем. Просто – нужно. Как будто это единственное правильное решение. Как будто она должна была оказаться по ту сторону стены.
– Странная ты, Валентина Фёдоровна, – сказала Нина. – Всегда была странная. Ну, твоё дело.
Она ушла. Валентина закрыла дверь. Постояла в прихожей.
Странная. Может быть. Семь лет стучала в стену – это странно? Или нормально? Кто знает.
Она подошла к стене. Положила ладонь на обои.
Тихо. Ни звука.
***
Документы оформляли две недели. Валентина ездила в МФЦ, стояла в очередях, подписывала бумаги. Продала свою квартиру – быстро, почти не торгуясь. Молодая пара, с ребёнком. Им – в самый раз.
Собрала вещи. Их оказалось немного: одежда, посуда, фотография мужа в рамке. Та самая кружка с отбитой ручкой. Четырнадцать лет одна – и так мало осталось. Вся жизнь уместилась в три коробки.
Перевозить не стали – просто перенесли. Через площадку, из двери в дверь. Грузчики не нужны, машина не нужна. Десять метров – и другая квартира.
Странно было – входить в чужое пространство. Пахло по-другому. Звуки отражались по-другому. Даже свет из окна падал по-другому – зеркально, наоборот.
Зоя приехала в день переезда – отдать ключи.
– Вот, – она положила связку на стол. – Всё, что было у отца, я забрала. Осталась только мебель. И...
Она замолчала. Посмотрела на Валентину – так же, как тогда, при первой встрече. Будто пыталась что-то понять.
– И одна вещь. Для вас.
Она достала из сумки конверт. Обычный, белый, без надписей.
– Он просил передать. Если кто-то из вас... Ну, из тех, кто будет жить здесь после него. Если кто-то спросит про стук.
Валентина взяла конверт. Бумага плотная, дорогая – не почтовый, скорее для документов.
– Спрошу, – сказала она. – Что там?
– Не знаю. Он написал это давно. Года три назад, может больше. Правой рукой – корявый почерк, но разобрать можно. Я не читала. Он просил – только тому, кто спросит.
Валентина положила конверт на стол. Рядом с ключами.
– Вы ведь соседка, да? – спросила Зоя. – Та, что жила через стену?
– Да.
– Он про вас говорил.
Валентина нахмурилась.
– Говорил? Он же не мог...
– Не словами. Показывал. Стучал в стену и показывал в ту сторону. И улыбался.
– Я не понимаю.
Зоя села на стул. Тот же, что и в прошлый раз – у окна.
– Вы стучали каждое утро. Три раза. Он ждал этого. Каждый день.
– Я знаю. Вы говорили.
– Вы не понимаете. – Зоя покачала головой. – Это было единственное, чего он ждал. Вообще. За весь день. Сиделка приходила – но это работа, обязанность. Я приезжала – но редко. А вы стучали каждый день. Без пропусков. Без выходных.
Валентина молчала.
– Он называл вас – та, что стучит. Ну, не называл – показывал. Стучал три раза и улыбался. Это значило – вы. – Зоя помолчала. – Он показывал... что вы его слышите. Что вы помните, что он здесь. Что он не один.
Валентина почувствовала, как защипало глаза. Глупо. Она не плакала с похорон мужа – четырнадцать лет. А теперь – из-за соседа, которого даже не знала.
– Я не знала, – сказала она. – Я думала – он просто отвечает. По привычке. Из вредности даже. Я же сначала стучала, чтобы он радио выключил.
– Он не мог его выключить.
– Что?
– Таймер. Радио включалось автоматически, в шесть утра. А выключить – надо было встать, дойти до розетки, выдернуть шнур. Он не мог.
Валентина закрыла глаза. Представила – лежит человек, шесть утра, темно ещё. Радио включается само. Громко, на весь дом. А он лежит и не может встать. Не может выключить. Не может позвать на помощь. Три часа – до прихода сиделки.
И единственное, что он может – ждать. Когда соседка за стеной постучит.
– Он стучал кулаком, – сказала Зоя. – Правой рукой. Это единственное, что работало. Он даже писать мог – криво, косо, но разборчиво. – Она кивнула на конверт. – Вот это – он сам писал. Три года.
Валентина взяла конверт. Руки немного дрожали – с чего бы, всего лишь бумага.
Открыла.
Внутри – листок. Почерк действительно корявый, буквы прыгают. Но разобрать можно.
«Той, что стучит.
Я не знаю вашего имени. Я не знаю, как вы выглядите. Я помню только – женщина, немолодая, тихая. Мы кивали друг другу на лестнице.
А потом я перестал выходить. И думал – теперь никто не будет знать, что я здесь. Что я ещё живой.
Но вы стучите. Каждое утро. Три раза.
Я не знаю, почему вы стучите. Может, я вам мешаю – радио громкое, простите. Я не могу его выключить. Но я могу ответить. Три раза. Чтобы вы знали – я слышу.
И вы отвечаете. Каждый день.
Это всё, что у меня есть. Ваш стук. Мой ответ. Три удара – три в ответ.
Спасибо. За то, что не забыли.
Иван.»
Валентина прочитала письмо. Потом ещё раз. Потом положила на стол и долго смотрела на корявые буквы.
– Он писал это три года, – сказала Зоя тихо. – Понемногу. Несколько слов в день. Правая рука быстро уставала.
– Три года?
– Да. Он очень хотел, чтобы вы узнали. Если когда-нибудь спросите.
Валентина подняла голову. Посмотрела на Зою – худую, уставшую, в пальто нараспашку. На вечно сбитый шарф.
– Вы редко приезжали, – сказала она. Не с упрёком – просто факт.
– Да. – Зоя не отвела глаз. – Полтора часа в один конец. Работа. Семья. Дети болели, муж уходил и возвращался, кредиты, ипотека. Всегда находились причины. – Она помолчала. – Я виновата. Знаю. Отец восемь лет лежал один, а я приезжала раз в месяц. Иногда – реже.
– Я не виню вас.
– А надо бы. – Зоя встала. Шарф совсем съехал, она наконец поправила его. – Но вы не виноваты. Вы делали больше, чем я. Каждый день.
– Я просто стучала.
– Вы были рядом.
Она направилась к двери. Остановилась на пороге.
– Спасибо, – сказала. – За него. За то, что он не был совсем один.
И ушла.
***
Вечером Валентина сидела в чужой квартире. Теперь уже своей.
Мебель осталась от Ивана Павловича – диван, шкаф, стол. На стене висела фотография: молодой мужчина в костюме, чуть улыбается. Она узнала его – тот самый, из подъезда. Только моложе на тридцать лет. Здоровый, крепкий, с военной выправкой.
Инженер. Завод. Пенсия. Инсульт. Восемь лет в четырёх стенах.
Она прошлась по комнате. Потрогала обои – мелкий цветочек, чуть выцветший у окна. Такие же, как у неё. Были у неё. Теперь – у новых хозяев.
Подошла к стене. К той самой, через которую стучала семь лет.
Теперь стена была с другой стороны. В её бывшей квартире – пусто пока. Новые хозяева въедут через неделю. Молодая пара с ребёнком. Будут шуметь, наверное. Ребёнок будет плакать по ночам. Будут ссориться и мириться. Будут жить.
А она будет здесь. На месте Ивана Павловича. В его квартире, с его мебелью, с его фотографией на стене.
Валентина подняла руку.
И постучала.
Три раза. Коротко, костяшками пальцев.
Тишина.
Она постучала снова. Сильнее.
Стена молчала. Конечно – там никого нет. Пустая квартира, голые стены.
Она прижала ладонь к обоям. Те самые – мелкий цветочек, чуть выцветший у окна.
Семь лет она думала, что стучит в пустоту. Что сосед отвечает по привычке, из вредности, от нечего делать. Семь лет не задумывалась – почему он не выходит, не здоровается, не живёт как все.
А он ждал. Каждое утро. Писал письмо – три года, по несколько слов в день. Надеялся – когда-нибудь она узнает. Когда-нибудь поймёт.
И она поняла. Слишком поздно – но поняла.
Она была нужна. Все эти годы. Не как соседка, не как знакомая – просто как человек за стеной. Человек, который помнит, что он здесь. Что он ещё живой.
За стеной теперь пусто. Никто не ответит. Никто не услышит.
Но Валентина всё равно держала ладонь на стене. И не убирала.
Три стука. Коротко, костяшками пальцев.
Три стука в ответ – тишина.
Но она знала: семь лет её слышали. Семь лет её ждали. Семь лет кто-то улыбался, услышав её стук.
Этого достаточно.
Она отняла руку от стены. Пошла на кухню – ставить чайник. Кружка с отбитой ручкой ждала на полке. Жизнь продолжалась.
А письмо – корявый почерк на белой бумаге – осталось лежать на столе. Она перечитает его ещё. Много раз. И каждый раз будет вспоминать – три стука утром, три стука в ответ.
Разговор, который длился семь лет.
И которого ей будет не хватать.