Стеклянный звон бокалов замер в воздухе, так и не успев сложиться в поздравительный аккорд. Шампанское играло пузырьками, отражая мерцание двадцати пяти свечей на торте, но праздник умер, не успев родиться.
Анна замерла с подносом в руках. Её лицо, за секунду до этого светившееся улыбкой, стало маской из воска. Из-за праздничного стола на неё смотрели двое самых родных людей: дочь Катя, с бровями, удивлённо поползшими вверх, и сын Иван, уже хмурящийся, как его отец. А сам отец, Сергей, сидел напротив. Не поднимая бокала. Его руки лежали на столе, сжатые в плотные, белые кулаки.
— Серёж, что с тобой? — голос Анны прозвучал неуверенно, чуть выше обычного. — Мы же ждали тост. Двадцать пять лет, как-никак.
Сергей медленно поднял на неё взгляд. В его карих глазах, которые она всегда считала тёплыми, теперь плавала какая-то мутная, чуждая злоба. Он молча сунул руку во внутренний карман пиджака, висящего на спинке стула, и вытащил не поздравительную открытку, а простой белый деловой конверт. Бросил его на скатерть, между тарелкой с оливье и вазой с красными тюльпанами.
— Подал сегодня, — сказал он глухо, отчеканивая каждое слово. — На развод. И на взыскание с тебя средств. За все годы.
В комнате стало тихо настолько, что стало слышно шипение газа под кастрюлей на кухне. Катя ахнула, прикрыв рот ладонью. Ваня вскочил.
— Па, ты чего? С утра нормальным был! Какой развод? Какие средства?
— Средства, которые я потратил на них, — Сергей кивнул в сторону детей, но смотрел на Анну. — Алименты. Только не я тебе, а ты — мне. Потому что эти дети… — он сделал паузу, впиваясь в жену взглядом, — они не мои. Я всё знаю.
Последняя фраза упала, как гиря. Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она машинально поставила поднос на край стола, боясь уронить его.
— Что… Что ты несешь? — её шёпот был едва слышен. — Какие алименты? Какие не твои? Им уже двадцать три и двадцать, ты в своём уме? Это наши дети!
— Мои? — Сергей криво усмехнулся и тоже поднялся. Его стул с грохотом отъехал назад. — Ты уверена? Абсолютно уверена, Анна? Или, может, тебе стоит спросить у своего дорогого братца, Андрея? Он, я думаю, лучше знает.
Имя брата прозвучало как пощёчина. В голове у Анны всё смешалось: цифра двадцать пять, свечи, тюльпаны, перекошенное лицо мужа, испуганные лица детей. Андрей? При чём тут Андрей? Тот самый брат, вечный «неудачник», которого они вытаскивали из долгов, которому Сергей сам нашёл работу, а потом уволили за пьянку? Который сидел с Ваней, когда тому был год, потому что Сергей сутками пропадал на стройке, выбивая тот самый первый контракт?
— Сергей, это бред, — уже громче сказала она, чувствуя, как по спине растекается ледяная волна. — Ты что-то перепутал. Или слышал какую-то чушь. Давай поговорим спокойно, не при детях.
— А что, стыдно при них? — голос Сергея зазвенел. — Пусть знают, какая у них мать. И кем, возможно, приходится им их любимый дядя. Я уже всё проверил. Неофициально. У меня есть основания. Завтра же все поедем сдавать тесты. А пока… пока я не могу здесь находиться.
Один взгляд на его лицо — окаменевшее, уверенное в своей правоте — и Анна поняла: это не шутка, не минутный срыв. Он верит в то, что говорит. Он прожил с этой мыслью какое-то время, вынашивал её, и сегодня, в день их общего юбилея, решил нанести удар.
Он резко развернулся, сдернул пиджак со стула и направился к прихожей.
— Папа! Постой! — крикнула Катя, и в её голосе послышались слёзы.
— Отец, ты обязан объясниться! — шагнул вперёд Иван, повторяя суровую осанку Сергея.
Но тот уже надевал ботинки. Хлопнула входная дверь. Грохот замка прозвучал как приговор.
В тишине квартиры слышалось только прерывистое дыхание Кати. Анна медленно опустилась на стул, тот самый, где только что сидел её муж. Её пальцы наткнулись на холодный конверт. Она вытащила бумагу. Исковое заявление. Её глаза скользили по строчкам, не воспринимая смысла: «…считаю себя введённым в заблуждение относительно отцовства… требую компенсации понесённых расходов…» В графе «истец» стояла подпись Сергея. Её Сергея.
— Мам… — Катя подошла и обняла её сзади за плечи, положив голову на макушку. — Мамочка, что это? Это какой-то кошмар…
Иван стоял у окна, смотря в чёрную муть ночи, куда ушёл их отец. Его плечи были напряжены.
— Папа что-то напутал, — твёрдо сказал он, не оборачиваясь. — Это невозможно. Надо его образумить.
Анна кивала, глядя в пустоту на столе, где лежал невредимый праздничный торт. «Двадцать пять лет» было написано белой глазурью. Её мысли лихорадочно цеплялись за обрывки прошлого. За год после рождения Вани. За постоянные отъезды Сергея. За брата Андрея, который тогда был частым гостем, который «помогал», который… который действительно мог целыми днями оставаться с малышом.
И вдруг, холодная, отвратительная змейка сомнения шевельнулась где-то глубоко внутри. Не в её верности. Никогда. А в чём-то другом. В словах Сергея: «Спроси у Андрея». В его уверенности. В этом конверте, подготовленном заранее.
Она подняла глаза на портрет их семьи на серванте, сделанный пять лет назад. Все вместе, улыбающиеся. Сергей обнимал её и детей. Своих детей.
— Всё будет хорошо, — голос её звучал чужим, автоматическим. — Это недоразумение. Папа… пата просто устал. Завтра мы всё выясним.
Но где-то в подсознании уже стучал другой, чёткий и неумолимый вопрос: «Андрей… Что ты натворил? Что такого ты мог сказать или сделать, что заставило Сергея усомниться в этом?»
А на кухне тихо шипел забытый газ. И двадцать пять свечей на торте потихоньку оплывали, капая воском на белоснежную глазурь, как слезы.
Ночь после ухода Сергея растянулась в бесконечную, липкую паутину кошмаров наяву. Анна не сомкнула глаз. Она лежала рядом с Катей, обнимая дочь, которая, всхлипывая, наконец уснула под утро. В соседней комнате Ваня метался, и сквозь стену доносились приглушённые звуки его шагов. Гулкая пустота в их спальне, где ещё вчера вечером лежала отглаженная рубашка Сергея, давила на виски.
С первыми серыми лучами рассвета Анна осторожно высвободилась из-под руки дочери и вышла на кухню. Торт со следами оплывших свечей, два недопитых бокала, конверт с иском — всё оставалось нетронутым, как на месте преступления. Она машинально начала убирать, её руки сами совершали привычные движения, пока мозг лихорадочно крутил одну и ту же плёнку: «Спроси у Андрея».
Андрей. Её младший брат, разница в семь лет. Вечный ребёнок, баловень давно умершей мамы, который так и не вырос. Его жизнь — череда проваленных учёб, кратковременных работ, долгов и «временных» затруднений, из которых его неизменно вытаскивали она и Сергей. Сергей… как он его сначала терпел, потом жаловался, а потом, несколько лет назад, после очередного скандала с пропавшими из ящика стола деньгами, сказал жёстко и окончательно: «Всё. Я больше не хочу его видеть в нашем доме. Помогай деньгами, если хочешь, но пусть не появляется».
Андрей обиделся, исчез на полгода, а потом снова возник — как всегда, с извинениями, цветами для Анны и обещаниями. Он же брат, единственная родня. Она сдалась, но Сергей остался непреклонен. Брата она видела тайком, иногда давала в долг, который никогда не возвращался. Последний раз он звонил месяца два назад, просил помочь с оплатой аренды комнаты.
При чём тут дети? При чём тут отцовство?
Анна села за стол, взяла старый семейный альбом. Её пальцы дрожали, когда она листала страницы. Вот она беременная Ваней. Вот Сергей с крошечным свёртком на руках в роддоме — его лицо светится таким счастьем… Так не смотрят на чужого ребёнка. Не могут.
И тут её взгляд упал на другую фотографию. Ей год, наверное. Она одна с Ваней в коляске у подъезда их старой пятиэтажки. Снимок сделан чуть сверху, будто из окна. Кто его сделал? Она прищурилась, пытаясь вспомнить. Тот период был туманным: бессонные ночи, вечная усталость, Сергей на износ работал на двух объектах, чтобы скопить на первый взнос за эту квартиру. Он уезжал на недели. А помогала… Мама Сергея, Людмила Петровна, иногда приезжала, но ненадолго. И… да, Андрей. Он тогда как раз остался без работы и жил у их знакомых в этом же районе. Он приходил, мог посидеть с ребёнком, пока она сбегает в магазин или просто поспит час.
Она вспомнила один эпизод, вдруг проступивший из небытия с пугающей чёткостью. Ване было месяцев девять. У него резались зубы, он плакал сутками. Сергей был в отъезде. Она, измотанная до предела, три дня почти не спавшая, в какой-то момент сорвалась и расплакалась от беспомощности. Андрей обнял её, утешая: «Сестрёнка, успокойся, всё хорошо. Я тут, я помогу». И потом добавил что-то странное, с какой-то неловкой ухмылкой: «Я ему почти как отец сейчас, пока Серёгин пропадает».
Тогда она не придала значения. Спустила на братскую глупость, на его желание казаться важным. Но сейчас эти слова отозвались в ушах ледяным эхом.
В дверь кухни постучали. Вошёл Иван. Его лицо было бледным, глаза подведены тёмными кругами.
— Мам, я всё думаю. Папа что-то конкретное говорил? Какую-то причину? Может, он заболел чем-то? Или… — он запнулся, — или ему кто-то что-то сказал?
Анна молча показала на конверт. Иван быстро пробежал глазами по тексту игру.
— Бред сивой кобылы, — выдохнул он, но в его голосе прозвучала неуверенность. — Зачем ему это? Чтобы квартиру забрать? Или дачу? Но мы же не маленькие, нас не отсудишь. Что за «неофициальная проверка»?
— Он сказал… спросить у дяди Андрея, — тихо произнесла Анна.
Иван замер. Его взгляд стал острым, анализирующим.
— Дядя Андрей… Он что, мог такое наболтать? Пьяный, например? Чтобы поссорить вас? Ему же всегда казалось, что мы живём лучше, чем он, и папа его недолюбливает.
— Но зачем врать про отцовство? — голос Анны сорвался. — Это же чудовищно!
— Для него это могла быть просто «шутка», — холодно заметил Иван. — Или способ сделать папу «своим», таким же обиженным, как он сам. Ты знаешь, он всегда был… завистливым.
Анна закрыла глаза. Да, знала. Зависть Андрея к их дому, к машине Сергея, к её «наладженной жизни» всегда была фоном их отношений. Но до такого…
В комнате проснулась Катя. Она вышла, закутавшись в плед, и села рядом, прижавшись к матери.
— Я ему уже десять раз звонила, — прошептала она. — Он не берёт трубку. Заблокировал меня везде. Мам, что мы будем делать? Папа же не мог просто так… Он требовал тест?
Как будто в ответ, на столе завибрировал телефон Анны. Не звонок, а смс. Сергей.
«Завтра в 10 утра в лаборатории на Ленинском, 45. Буду ждать 15 минут. Если не придёте — будет считаться, что вы признаёте факт, и иск будет двигаться без вас. Возьмите с собой их паспорта».
Текст был сухим, начальственным. Без обращений. Без намёка на вчерашние двадцать пять лет.
— Что? — спросила Катя, видя, как мать побелела ещё больше.
— Нас вызывают на дуэль, — с горькой усмешкой сказал Иван, прочитав смс через плечо матери. — Ну что ж. Поедем, сдадим. И пусть он потом сам смотрит в глаза своим результатам.
Анна кивнула, сжав телефон в ладони. Но внутри всё кричало от несправедливости и унижения. Сдавать тест на отцовство, когда дети давно выросли. Подозревать брата в каком-то невообразимом подвохе. Чувствовать, как почва уходит из-под ног.
— А что если… — вдруг начала Катя и сразу замолчала.
— Что «если»? — резко обернулся к ней Иван.
— Ничего, — Катя потупила взгляд.
Но Анна поняла. Ту же мысль, которая червячком точила её саму. Что если в этой безумной истории есть хоть один процент правды? Не в её измене — никогда. А в том, что Андрей… что он мог как-то использовать её доверие, её усталость тогда, много лет назад? Мог нашептать что-то Сергею сейчас? Мог… подбросить «улики»?
Она встала и решительно набрала номер брата. Долгие гудки. Потом — гудки отбоя. Она позвонила снова. И снова.
На третий раз он наконец ответил. Его голос был сонным, раздражённым.
— Анна? Чего так рано? Проблемы?
— Андрей, — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Мне нужно с тобой срочно поговорить. Лично. Очень серьёзно.
— О чём? Опять денег нужно? У меня, знаешь ли, свои дела.
— Не о деньгах! — выкрикнула она, не сдержавшись. — О Сергее. О детях. Он подал на развод и заявил, что они не его. И сказал, что мне нужно спросить обо всём у тебя.
На той стороне повисла долгая, гробовая тишина. Такого молчания Анна никогда не слышала. В нём не было ни удивления, ни возмущения. Была натянутая, звенящая пауза.
— Андрей? Ты слышал меня?
— Слышал, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни капли сонливости. Он стал собранным, резким. — Это бред. Совершенный бред. У Сергея, видимо, крыша поехала на почве кризиса среднего возраста. Ко мне это не имеет никакого отношения.
— Но почему он тогда сказал про тебя? Почему именно про тебя?
— Как я знаю?! — его голос внезапно взорвался фальшивой яростью. — Может, потому что он меня всегда ненавидел! Искал повод! А теперь нашёл. И ты, я смотрю, готова ему верить? Своему родному брату? Прекрасно. Очень хорошо.
— Я не верю ему! Я пытаюсь понять! — заломила руки Анна.
— Мне нечего тебе объяснять, — отрезал Андрей. — Разбирайтесь в своих семейных дрязгах без меня. И не звони больше с этим.
Щелчок. Гудки.
Анна опустила руку с телефоном. Последние сомнения рассеялись. Реакция брата была не реакцией невиновного человека, которого оклеветали. Это была реакция загнанного в угол, который панически ищет выход. Он испугался. Не растерялся, не возмутился — испугался.
Иван и Катя смотрели на неё, понимая всё без слов.
— Значит, он как-то причастен, — тихо констатировал Иван. — Так или иначе.
Анна кивнула, чувствуя, как её мир, и так расколотый вчера, теперь дал ещё одну трещину, на этот раз уходящую в самую глубину её прошлого. Кровь оказалась не просто гуще воды. Она оказалась ядовитой.
Завтра была лаборатория. А сегодня ей предстояло самое трудное — прожить этот день, раздираемая между защитой детей, попытками понять мужа и осознанием того, что её собственный брат, возможно, был тем, кто заложил бомбу под фундамент её жизни много лет назад. И теперь часы тикали, приближая её к моменту, когда придётся доказать очевидное. Но что, если очевидное для неё было уже не таким очевидным для всех остальных?
После разговора с братом в квартире воцарилась тягостная, звенящая тишина. Анна сидела за кухонным столом, вперившись в экран погасшего телефона. Голос Андрея, такой резкий и испуганный, эхом звучал у неё в голове. Иван молча ходил из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки. Катя, уткнувшись лицом в подушку на диване, тихо всхлипывала. Им всем нужно было собраться, обсушить слёзы, придумать план. Но время, казалось, застыло.
Его поток нарушил резкий, требовательный звонок в дверь. Не короткий, а долгий, настойчивый, как сигнал тревоги.
Все трое вздрогнули, переглянувшись.
— Не открывай, — первым выдохнул Иван, глядя на мать. — Мало ли кто.
— Может, это папа вернулся? — с наивной надеждой в голосе произнесла Катя, уже сделав шаг к прихожей.
Анна медленно поднялась. Ноги были ватными. Она подошла к глазку. За дверью, искажённая широкоугольной линзой, стояла не одна, а две фигуры. Высокая, поджарая, с жёсткой завивкой — Людмила Петровна, свекровь. И чуть сзади, вытянув шею, — её дочь, сестра Сергея, Ольга. На лицах у обеих было написано не беспокойство, а торжествующая, ледяная решимость.
Анна глубоко вдохнула и открыла дверь.
— Ну что, стоишь как истукан, в гости не пустишь? — Людмила Петровна, не дожидаясь приглашения, шагнула через порог, оттесняя Анну в сторону. Её пронзительный взгляд сразу выхватил в гостиной Катю и Ивана. — А, вся семейка в сборе. Хорошо. Значит, уже в курсе вашего позора.
— Людмила Петровна, добрый день, — с усилием выдавила Анна, пытаясь вернуть хоть каплю формальности. — Что случилось?
— Что случилось, спрашивает! — Ольга, войдя следом, громко фыркнула, снимая дорогую замшевую куртку и небрежно кидая её на вешалку, как у себя дома. — Весь город уже, наверное, в курсе, а она ещё вопросы задаёт! У моего брата крышу снесло от твоего вранья, Анна! Жить с ней не может, подал на развод!
— Мы знаем, — холодно, глядя куда-то поверх головы тётки, произнёс Иван, встав между ней и матерью. — Это недоразумение. Завтра мы всё проясним.
— Проясните, конечно, — с ядовитой сладостью в голосе вступила Людмила Петровна. Она прошла в гостиную, осмотрела комнату взглядом оценщика, будто составляя опись. — Деточки, вы уже взрослые. Понимаете, что ваша мама натворила? Моего сына, честного труженика, двадцать пять лет водила за нос! Кормила его чужими детьми!
— Я никого никуда не водила! — взорвалась Анна, чувствуя, как красные пятна гнева выступили у неё на шее. — Это чудовищная ложь! Сергей что-то напутал, ему кто-то наговорил! Завтра мы делаем тест, и всё встанет на свои места!
— Тест? — Людмила Петровна медленно повернулась к ней. В её глазах вспыхнул какой-то странный, ликующий огонёк. — Да делай ты хоть десять тестов! Правда от этого не изменится. Факт моральных страданий моего сына — налицо. Двадцать пять лет обмана! Он же эти годы не ради себя старался, не ради своей семьи, а ради какой-то… подмены!
Её слова были отточенными, как будто заученными наизусть. Анна вдруг с абсолютной ясностью поняла: она не просто пришла оскорблять. Она пришла с чёткой целью.
— Что вам от меня нужно, Людмила Петровна? — тихо спросила Анна, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.
— Нужно? Мне нужно справедливость восстановить! — свекровь воздела руки, играя роль оскорблённой матери. — Мой сын не должен остаться у разбитого корыта после такого предательства! Он столько вложил в этот дом, в эту семью! Квартира, дача… Всё должно быть поделено по-человечески.
— По закону так и будет, — резко сказал Иван. — Совместно нажитое имущество делится пополам. Мама имеет право на половину.
— На половину? — вскрикнула Ольга, выскакивая вперёд. — Да ты что! Это ж надо, какой наглец вырос! Твоя мать после всего, что натворила, ещё и половину хочет? Да ей за моральный ущерб всю её половину Сергею отсудить надо! А лучше — всё! Чтобы неповадно было честных людей обманывать!
Людмила Петровна кивнула, делая вид, что сдерживает «обиженную» дочь.
— Оля, успокойся, не кричи. Анна, ты умная женщина. Давай без скандалов. Скандалы — это к юристам, к судам. Зачем нам публичная грязь? Все мы люди культурные. Я предлагаю цивилизованный выход.
Анна молчала, чувствуя, как вокруг неё смыкается капкан.
— Сергей сейчас в шоке, он сам не свой, — продолжала свекровь, снижая тон до доверительного. — Но он добрый. Если ты проявишь понимание и добрую волю, он, возможно, и не станет доводить до суда всё это… это дело с компенсацией. Которую, между прочим, может потребовать — за все годы содержания.
— Какой доброй воли? — прошептала Анна.
— Ну, например… — Людмила Петровна окинула взглядом квартиру. — Чтобы не тянуть, чтобы не нервировать Сергея ещё больше… можно оформить некоторые вещи заранее. Переписать, так сказать, часть имущества. На того, кто в этой истории точно ни в чём не виноват. Чтобы оно было в безопасности. Например, дачу… Оля давно мечтает о своём уголке за городом. Или, скажем, твою долю в квартире — можно оформить дарственную на Сергея. В знак признания своей вины. Это смягчило бы его гнев. И сохранило бы лицо всем. Особенно детям. Представляешь, какие слухи поползут, если дело дойдёт до суда?
Анна смотрела на неё, и постепенно ужас сменялся леденящим, кристально ясным пониманием. Это был не визит родственников, пусть и злых. Это был рейд захватчиков. Они пришли не поддерживать «пострадавшего» сына и брата. Они пришли, почуяв добычу. Пока Сергей шокирован и подавлен, пока Анна растеряна, они решили запугать её, вынудить добровольно отказаться от всего. Под предлогом «сохранения лица» и «цивилизованности». А брат Андрей… Он был всего лишь инструментом, искрой, которая запустила этот механизм вымогательства.
Катя, слушавшая всё, заплакала уже не от обиды, а от беспомощной ярости.
— Вы… вы что, с ума все посходили? Это наш дом! Мамина половина — её! Вы не имеете права!
— Молчи, девочка, взрослые разговаривают, — отрезала Ольга. — Ты ещё по судам за клевету потаскаешься, если будешь голос повышать.
Иван шагнул вперёд, его лицо было белым от гнева.
— Всё. Вы немедленно уходите. И пока не будут готовы результаты теста, у нас не о чем с вами разговаривать. И не приходите сюда больше. Иначе я вызову полицию. За самоуправство и попытку мошенничества.
Людмила Петровна не дрогнула. Она только медленно, с презрением осмотрела внука с ног до головы.
— Какая полиция, милый? Мы пришли предложить мир вашей матери. Чтобы избежать худшего. Но раз вы такая гордая, Анна, и дети у тебя такие… неуважительные… Что ж. Завтра будут результаты, да. — Она снова странно улыбнулась. — Посмотрим тогда, как вы запоёте. Оля, одевайся. Нас тут, вижу, не ценят.
Она двинулась к выходу, не оборачиваясь. Ольга, насупившись, схватила свою куртку.
— Сами потом приползёте, когда суд половину ваших денег на компенсацию взыщет! — бросила она на прощание.
Дверь захлопнулась. В квартире снова повисла тишина, но теперь она была густой, отравленной ядом только что произнесённого. Анна опустилась на стул. Её трясло.
— Они просто… грабят, — сдавленно сказала Катя. — Пользуются моментом. Папа… неужели он в сговоре с ними?
— Не знаю, — честно ответила Анна. — Но они действуют слишком слаженно. Как будто ждали повода. И этот повод… им дал кто-то другой.
Взгляд её снова упал на телефон. На Андрея. Круг замыкался. Брат, сознательно или нет, подбросил «факт». Свекровь и сестра подхватили его и превратили в оружие для захвата. А Сергей… Сергей был слепым орудием в их руках? Или он тоже стал частью этой чудовищной схемы против неё?
Завтрашний тест из доказательства невиновности превратился во что-то иное. Теперь это была битва не только за правду, но и за само право на свою жизнь, свой дом, своё прошлое. Враг был уже не абстрактным. Он обрёл лица. Жадные, наглые, абсолютно уверенные в своей безнаказанности.
И они ждали «результатов завтра». Ждали, как приговора. Но приговора кому?ам
После ухода свекрови и Ольги в квартире повисло гнетущее безмолвие, нарушаемое лишь сдавленными всхлипываниями Кати. Анна сидела на краю дивана, обхватив голову руками. Её мир, ещё вчера казавшийся таким прочным, теперь трещал по швам под напором откровенной ненависти и алчности. Угрозы Людмилы Петровны висели в воздухе, словно ядовитый туман: «компенсация», «сумма за все годы», «моральный ущерб».
— Мам, — тихо, но твёрдо сказал Иван, подходя к ней. Его лицо потеряло юношескую мягкость, заострилось. — Так нельзя. Они нагнетают, запугивают. Нам нужен не психолог, а юрист. Прямо сейчас. Чтобы понимать, на что они на самом деле имеют право, а что — просто блеф.
Анна медленно кивнула. Он был прав. Паника и чувство несправедливости ослепляли. Нужен был холодный, трезвый взгляд со стороны. Кто-то, кто разбирается не в семейных драмах, а в статьях закона.
— У меня есть одногруппник, — продолжал Иван. — Он уже три года работает в хорошей юридической фирме, специализируется на семейном праве. Я позвоню.
Через полчаса они сидели в машине Ивана, направляясь в центр. Анна молча смотрела в окно на мелькающие улицы. Эти же самые улицы Сергей когда-то показывал ей, молодой, полной надежд. Теперь они вели её на войну за то, что было построено за эти годы.
Катя осталась дома, слишком взвинченная, чтобы участвовать в переговорах. «Я буду на телефоне, если что», — сказала она, и в её глазах читалась та же решимость, что и у брата.
Офис оказался в современном бизнес-центре, со строгой ресепшен и тихими коридорами. Молодой человек по имени Дмитрий, однокурсник Ивана, встретил их без лишних улыбок, но с профессиональным вниманием. В его кабинете пахло кофе и бумагой. Он выслушал Анну не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте. Она говорила, сбиваясь, пытаясь уложить хаос последних двух дней в хронологический порядок: внезапное заявление Сергея, намёк на брата, визит родственников, их требования.
— Понятно, — наконец сказал Дмитрий, откладывая ручку. Его голос был спокойным, почти монотонным, и эта уравновешенность действовала на Анну успокаивающе. — Давайте по порядку. Первое и главное: иск о разводе и разделе имущества. Имущество, нажитое в браке, делится пополам. Вне зависимости от того, чьи дети. Это общее правило. Ваша квартира, дача, машины, вклады — всё это совместная собственность.
— Но они говорят о каком-то «моральном ущербе» и требовании компенсации за всё, что он потратил на детей, — выдохнула Анна.
— Это второй вопрос, — кивнул юрист. — И он напрямую зависит от результатов генетической экспертизы. Если отцовство не подтвердится, ваш супруг действительно может подать отдельный иск о взыскании неосновательного обогащения. То есть потребовать вернуть деньги, которые он тратил на содержание детей, считая их своими, но которые по закону он был обязан тратить на них, только если является отцом. Суммы могут быть… значительными. Расчёт делают по представленным чекам, квитанциям, оценке стоимости питания, обучения и так далее.
Анна почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Сергей был хорошим бухгалтером. Он мог хранить всё.
— Но им уже двадцать и двадцать три года! — вступил Иван. — Алименты же до восемнадцати. Да и что, он каждый рубль отчёт составлял?
— Требование может быть заявлено за последние три года — это общий срок исковой давности по таким делам, — объяснил Дмитрий. — И да, доказывать факты и суммы будет истец, то есть ваш отец. Но сам факт возможности такого иска — серьёзный рычаг давления. Особенно если сторона не знает тонкостей и верит всем угрозам. — Он посмотрел на Анну. — То, что вам описывали родственники — попытка запугать, чтобы вы добровольно отказались от имущества. Это классика.
— А если отцовство подтвердится? — спросила Анна, цепляясь за эту мысль как за спасательный круг.
— Тогда этот иск о компенсации теряет всякий смысл. Останется только раздел имущества пополам. Никаких «долей за моральный ущерб» в таком случае суд не присудит. Максимум — может чуть скорректировать доли в рамках раздела, если одна из сторон докажет, что вкладывала в имущество значительно больше, но это сложно.
— Значит, всё зависит от этого теста, — прошептала Анна.
— Всё, — подтвердил юрист. — Юридически — да. Поэтому моя главная рекомендация: не подписывать ничего, никуда ничего не переписывать, ни с кем не договариваться до получения официального заключения из аккредитованной лаборатории. Никаких «дарственных» на дачу, никаких расписок. Их угрозы судом — пока только слова. Пусть подают. А мы будем отвечать, уже имея на руках главный козырь.
Он сделал паузу, выбирая слова.
— Анна Васильевна, я должен спросить. У вас есть хоть малейшие сомнения… в том, что дети родные?
— Никаких, — ответила она твёрдо и сразу, даже не посмотрев на Ивана. — Ни единого. Я абсолютно уверена.
— Тогда бояться нечего с юридической точки зрения. Эмоционально — да, ситуация ужасна. Но закон в этом случае на вашей стороне. Главное — не поддаваться на провокации и не совершать действий под давлением страха.
Он дал ещё несколько практических советов: как вести себя, если родственники снова придут, как официально отвечать на смс Сергея, чтобы всё оставалось в правовом поле, куда обращаться, если угрозы станут более прямыми.
Выходя из офиса, Анна чувствовала странную смесь облегчения и новой тяжести. Камень с души свалился: захватить квартиру и дачу просто так у них не выйдет. Закон — не на их стороне. Но осознание того, в какую бездну финансовых претензий они могут её втянуть, если… если тест вдруг… Нет. Она отбросила эту мысчь. Этого не может быть. Тест всё расставит по местам.
В машине Иван первым нарушил молчание.
— Значит, они блефуют. Играют на твоём испуге. Папа… я не думаю, что он в курсе их визита и этих «планов». Он слишком гордый для таких грязных схем. Он верит в свою правду.
— А что, если он им поверил потому, что у них есть какие-то «доказательства»? — тихо спросила Анна. — От того же Андрея? Подброшенные «улики»? Фальшивый тест, на который они могли его подписать, пока он был в шоке?
Иван резко повернулся к ней, но слова застряли у него в горле. Эта мысль была слишком чудовищной, чтобы её высказать вслух. Но теперь, после консультации, она уже не казалась невозможной. Если цель — имущество, то фальшивая экспертиза, показанная Сергею, была бы идеальным способом вывести его из равновесия и направить его гнев в нужное русло. А настоящий тест потом всё бы опроверг, но к тому времени Анна могла бы уже быть сломлена и согласна на всё.
— Завтра, — сказал Иван, сжимая руль. — Завтра мы всё узнаем. Мы сдадим анализ в нормальной, серьёзной лаборатории. И пусть они потом пробуют оспаривать её результаты.
Анна кивнула, глядя на приближающиеся знакомые из своего дома. Теперь это был не просто дом. Это была крепость, которую нужно было защищать. И у неё появилось оружие — знание. И самое главное — правда, которую завтра предстояло подтвердить на бумаге. Но лёгкости на душе не прибавилось. Появилась тяжёлая, холодная уверенность солдата перед боем, который наконец увидел поле битвы и понял цену ошибки.
Утро, наступившее после бессонной ночи, было серым и влажным, точно настроение в их квартире. Предрассветный тусклый свет едва различал очертания знакомой мебели, делая всё вокруг чужим и зловещим. Анна, не спавшая до четырёх, встала первой. Механически приготовила кофе, но пить не смогла — комок в горлу стоял непроходимый. Катя и Иван вышли из своих комнат почти одновременно, оба бледные, с тёмными тенями под глазами, но с одинаковым выражением твёрдой решимости на лицах. Они молча позавтракали, не касаясь вчерашних событий. Слова были лишними, каждый думал об одном — о предстоящей процедуре, которая должна была либо разрушить их жизнь окончательно, либо дать шанс её собрать заново.
В десять без пяти они подъехали к современному зданию лаборатории на Ленинском проспекте. У входа, прислонившись к стойке с рекламой медицинских услуг, курил Сергей. Увидев их, он отбросил недокуренную сигарету и раздавил её каблуком. Его лицо было непроницаемой маской — ни злобы, ни сожаления, только холодная, отстранённая собранность. Он кивнул в сторону двери.
— Заходите. Я уже всё оформил.
Внутри царила стерильная, безличная атмосфера: белые стены, пластиковые стулья, тихий гул кондиционеров. За прозрачным окном регистратуры сидела девушка в белом халате. Процедура заняла не больше двадцати минут, но каждый её момент впивался в память Анны острыми, унизительными деталями. Заполнение бумаг, где графа «предполагаемый отец» была отмечена галочкой. Скупые, лишённые эмоций инструкции медсестры. Момент, когда та салфетка с ватной палочкой прошла по внутренней стороне её щеки, а затем — по щеке Кати и Ивана. Дети сдавали материал молча, избегая смотреть на отца. Сергей сделал то же самое, его движения были резкими, точными.
Когда всё закончилось, он подошёл к администратору.
— Сколько дней на заключение?
— Стандартно — от пяти до семи рабочих дней, — прозвучал безразличный ответ. — Результаты можно будет получить лично в этом окне по паспортам.
Сергей кивнул и, не глядя на бывшую семью, направился к выходу. На пороге он обернулся, его взгляд скользнул по Анне.
— Теперь ждём. И даю тебе совет — используй эту неделю с умом. Поговори с братом. И подумай о том, что я предлагал — о мирном урегулировании. Потом будет поздно.
Он вышел, хлопнув стеклянной дверью. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим щелчком компьютера регистратора.
— Что он имеет в виду под «мирным урегулированием»? — шёпотом спросила Катя, когда они вышли на улицу. — Отдать ему всё?
— Именно это, — хмуро ответил Иван. — И «поговорить с братом»… Это звучит как намёк, что дядя Андрей может что-то подтвердить. Нужно с ним встретиться. Сейчас.
Анна понимала, что он прав. Неопределённость была хуже самого плохого результата. Она достала телефон и снова набрала номер Андрея. На этот раз он ответил почти сразу, голос был напряжённым, раздражённым.
— Ну, Анна? Опять что-то стряслось?
— Андрей, мы только что сдали тест. Всей семьёй. Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Не по телефону. Сейчас.
— Я занят. У меня дела.
— Это не просьба, — сказала Анна, и в её голосе впервые зазвучала сталь, которой не было даже при разговоре со свекровью. — Ты впутал нас в этот кошмар. Ты будешь говорить. Или я приеду к тебе с детьми, и мы устроим эту беседу прямо в твоей подъездной грязной парадной. Выбирай.
В трубке повисла пауза. Послышался тяжёлый вздох.
— Ладно. Час. Парк у старой фабрики, скамейка у пруда. Только ты одна.
Район старой фабрики был заброшенным и безлюдным. Осенний ветер гонял по дорожкам жёлтые листья и пустые пластиковые бутылки. Андрей сидел на указанной скамейке, ссутулившись, в лёгкой куртке, не по погоде. Увидев Анну, он не поднялся навстречу, только кивнул на свободное место рядом. Его лицо осунулось, глаза бегали, не желая встречаться с её взглядом.
— Ну? Говори. Что за спектакль с тестом?
— Это не спектакль, Андрей. Это наша жизнь. И ты знаешь, почему Сергей вдруг решил, что дети не его? Почему он сказал мне спросить именно у тебя?
Андрей нервно провёл рукой по щетине на щеках.
— Я уже говорил — он меня ненавидит. Ищет крайнего. Может, в пьяном угаре я когда-то ляпнул какую-то глупость, а он запомнил… Не помню!
— Какая глупость, Андрей? — Анна пристально смотрела на него. — Ты что, мог намекнуть, что у тебя с мной что-то было? Или что дети — твои? Ты мог такое сказать?
Он резко вскинул на неё глаза, и в них мелькнул настоящий, животный страх.
— Ты что, с ума сошла?! Нет, конечно! Я же не совсем… Я не говорил такого!
— Но что-то говорил. Или делал. Сергей не из тех, кто поверит просто слову. У него должны быть основания. Какие, Андрей?
Брат заерзал на скамейке, его пальцы нервно теребили край куртки.
— Никаких оснований! Может, он сам что-то придумал… Или… или ему кто-то другой что-то сказал.
— Кто? Кто мог сказать такую чудовищную вещь? Твоя бывшая, которой ты когда-то хвастался, как близок с нашей семьёй? Или его мать, которая всегда меня ненавидела и теперь рвётся к нашей даче?
При упоминании Людмилы Петровны Андрей заметно дрогнул. Он потупил взгляд.
— При чём тут она… Я с ней не общаюсь.
— Но она могла общаться с тобой, — тихо, но чётко продолжила Анна, ловя каждую его реакцию. — Она могла что-то у тебя выспросить. Попросить какую-нибудь «мелочь»… Например, твои волосы с расчёски. Или окурок. Для «проверки». Ты дал?
Лицо Андрея стало абсолютно белым. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.
— Боже мой… — выдохнула Анна, ощущая, как её охватывает леденящая догадка. — Ты дал. Ты дал им какой-то свой биоматериал. И они подсунули его Сергею как «доказательство» лже-теста, да? Они сказали тебе, что это просто шутка? Или что они хотят меня «проучить»? И ты, как всегда, повёлся!
— Они сказали, что хотят проверить одну свою догадку! — вдруг выкрикнул Андрей, срываясь. — Про старую семейную историю! Что это ничего не значит! Я не знал, что он подаст на развод и всё такое! Честно, Анна!
— Ты отдал им свои волосы или слюну, чтобы они сделали фальшивый анализ и показали Сергею, что он — не отец, — говорила Анна медленно, с ледяным спокойствием, в котором клокотала бездна ярости и разочарования. — И теперь, когда мы делаем настоящий тест, ты в ужасе. Потому что он покажет правду. А твоя ложь и твоя глупость вылезут наружу. И тебе придётся отвечать. Не только передо мной.
— Я ничего не знал! — завопил он, вскакивая. — Я не виноват! Это они меня обманули!
— Ты взрослый мужик, Андрей! — впервые за всё время Анна повысила на него голос. — Тебе сорок лет, а ты ведёшься на детские провокации! Из-за тебя мой муж назвал моих детей чужими! Из-за тебя на нас ополчились его родственники! Тебе мало того, что ты вечно тянешь из меня деньги? Тебе нужно было ещё и жизнь разрушить?
— А у тебя она была слишком идеальной! — вдруг прошипел он в ответ, и в его глазах блеснула та самая, знакомая с детства, мелкая зависть. — Всё у тебя есть! И муж с деньгами, и дети-умники, и дача! А я что? Я никто! Может, теперь ты поймёшь, каково это — когда всё рушится!
Эти слова повисли в холодном воздухе. Анна смотрела на брата, и в этот момент она окончательно поняла, что того мальчика, которого она когда-то носила на руках, больше не существовало. Перед ней был озлобленный, слабый человек, готовый из зависти разрушить чужое счастье, даже не задумываясь о последствиях.
Она встала.
— Ты придёшь в лабораторию и сдашь свой образец для сравнительного анализа. Чтобы раз и навсегда снять с себя любые подозрения.
— Нет! — отшатнулся Андрей. — Я не буду ничего сдавать! Это моё личное дело! Вы не имеете права!
— Мы имеем право потребовать этого через суд, если ты откажешься, — холодно сказала Анна, вспоминая слова юриста. — И тогда тебе придётся объясняться уже не только передо мной. Выбирай.
Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь. Со спины донёсся его сдавленный, полный ненависти крик:
— Иди к чёрту! Устраивай свою жизнь сама! Я тебе не раб!
Она не обернулась. Сердце стучало часто и гулко, но на душе было пусто. Зависть брата, подлость свекрови, слепая вера Сергея в какую-то фальшивку — всё это сплелось в один тугой узел, который теперь предстояло разрубить одним-единственным результатом.
Оставшуюся часть дня и все последующие Анна, Катя и Иван провели в тягостном, выматывающем ожидании. Давление извне не ослабевало. На следующий день позвонила Ольга, сладким голосом поинтересовавшись, «не передумала ли сестрица». Людмила Петровна отправила длинное голосовое сообщение, где вкрадчиво советовала «не тянуть» с решением о даче, пока Сергей «не ожесточился окончательно». Даже Сергей прислал одно сухое смс: «Сроки идут».
Они отбивались, как могли. Иван брал все звонки на себя, отвечая коротко и жёстко, ссылаясь на рекомендации юриста. Катя, чтобы не сходить с ума, дни напролёт убиралась в квартире, вычищая её до блеска, как будто физическим трудом могла смыть грязь происходящего. Анна же просто сидела и смотрела в окно, перебирая в памяти все обрывки разговоров, все взгляды, все намёки. Она строила и перестраивала в голове картину заговора, и с каждым разом роль Андрея в ней становилась всё очевиднее и отвратительнее.
Пять рабочих дней растянулись в вечность. На шестой день утром на телефон Анны пришло автоматическое уведомление от лаборатории: «Заключение готово к получению». Она посмотрела на детей, завтракавших на кухне. Никто не произнёс ни слова. Не нужно было. Они втроём молча собрались и поехали на Ленинский проспект, в то самое здание, где неделю назад начался этот последний акт их семейной драмы.
Лаборатория встретила их всё той же стерильной безликостью. За тем же самым окном сидела другая, но столь же безразличная администратор. Воздух по-прежнему пахнет антисептиком и озоном от принтеров. Только теперь в этом запахе чувствовалась не просто медицинская чистота, а предчувствие приговора.
Сергей уже ждал в небольшом помещении для консультаций — крошечной комнатке с пластиковым столом и тремя стульями. Он сидел, откинувшись на спинку стула, одна нога положена на колено другой. В его позе читалась уверенность, даже нетерпение. Он взглянул на вошедших троих, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с презрением. На столе перед ним лежали два плотных конверта из крафтовой бумаги с логотипом лаборатории.
— Ну что, приехали получить по заслугам? — произнёс он, не здороваясь.
Анна, Иван и Катя молча заняли оставшиеся стулья. Катя вся сжалась, Иван сидел прямо, как струна, глядя в одну точку на стене. Анна же не сводила глаз с конвертов. Её ладони вспотели.
— Поскольку анализ был комплексным и оплачен одной стороной, оригиналы заключений выдаются заказчику, — монотонно произнесла вошедшая вслед за ними девушка-консультант в белом халате. — Вы можете ознакомиться с ними здесь. Если будут вопросы по терминологии — я рядом.
Она вышла, прикрыв дверь. В тесной комнате воцарилась гробовая тишина, в которой отчётливо слышалось тяжёлое дыхание Сергея. Он взял первый конверт, на котором было ручкой написано: «Иванов Сергей Петрович — Иванов Иван Сергеевич». Его пальцы, большие, с коротко стриженными ногтями, уверенно вскрыли клапан. Он вытащил несколько листов, испещрённых таблицами, графиками и текстом. Его глаза сразу же побежали к нижней части последней страницы, к строке «ЗАКЛЮЧЕНИЕ».
Анна замерла, перестав дышать. Она видела, как его взгляд, полный ожидания торжества, скользнул по тексту, замедлился, остановился. Затем медленно, как бы не веря, пополз снова, с самого начала заключения. Три секунды. Пять. Десять.
Уверенность на лице Сергея начала таять, как воск под паяльной лампой. Брови, приподнятые в нетерпении, медленно поползли вниз, сдвигаясь к переносице. Губы, плотно сжатые в тонкую линию, слегка приоткрылись. Цвет лица из нормального стал сначала бледным, затем землисто-серым. Он снова уставился в бумагу, как будто силой воли пытался переделать напечатанные там буквы.
— Этого… не может быть, — вырвалось у него хриплым, сдавленным шёпотом, больше похожим на стон.
Он лихорадочно вскрыл второй конверт. «Иванов Сергей Петрович — Иванова Екатерина Сергеевна». Его руки дрожали. Он почти вырвал листы, снова устремив взгляд вниз. И снова та же трансформация: ожидание, замешательство, нарастающий ужас. Бумага в его пальцах затрепетала.
— Нет… — прошептал он, и в его голосе послышалась настоящая паника. — Это ошибка. Лаборатория ошиблась. Этого не может быть!
Он поднял на Анну глаза, и в них было нечто совершенно немыслимое: растерянность абсолютного, сокрушительного краха. Всё его напускное превосходство, вся уверенность, вся построенная им за неделю крепость из гнева и обиды рухнула в одно мгновение.
— Что не может быть? — тихо спросила Анна. Её собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.
Сергей молча, с видом человека, идущего на эшафот, протянул ей оба листа. Его рука заметно дрожала.
Анна взяла бумаги. Текст плыл перед глазами. Она с силой моргнула, заставила себя сфокусироваться. Строчки, цифры, проценты… И там, в самом низу, в рамке, жирным шрифтом:
«По результатам проведённого ДНК-анализа вероятность отцовства Иванова Сергея Петровича в отношении Иванова Ивана Сергеевича составляет 99,99998%. Биологическое отцовство считается научно доказанным.»
И на втором листе — абсолютно то же самое, только имя: Иванова Екатерина Сергеевна. 99,99998%.
В груди у Анны что-то ёкнуло и освободилось. Огромная, давящая глыба, которую она несла все эти дни, рухнула и рассыпалась в прах. Первым чувством было не торжество, не даже облегчение. Это было что-то большее — ощущение возвращения на твёрдую землю после долгого падения в бездну. Правда. Вот она. Напечатанная, заверенная печатью, неопровержимая.
Она медленно подняла глаза на Сергея. Он смотрел на неё, и в его взгляде теперь читался чистый, животный страх. Страх человека, осознавшего чудовищность своей ошибки.
— Ну? — только и смогла выговорить Анна, её голос прозвучал непривычно тихо и ровно. — Что ты теперь скажешь? Что лаборатория ошиблась? Что все три пробирки перепутали? Или, может, признаешь, что стал марионеткой в чьей-то грязной игре?
— Я… мне… — Сергей пытался говорить, но слова застревали у него в горле. Он провёл рукой по лицу, и этот жест выдавал его полнейшую беспомощность. — Мне показали другой результат. Неделю назад. Я… я сам видел! Там было написано, что исключено! На девяносто девять процентов исключено!
— И ты, не проверив, не пересдав, не поговорив со мной по-человечески, сразу подал на развод? Назвал детей чужими? Допустил, чтобы твоя мать и сестра приходили ко мне с угрозами и требовали отдать тебе квартиру и дачу? — Голос Анны понемногу набирал силу, в нём прорезалась та самая сталь, которую она почувствовала при разговоре с Андреем. — Кто тебе показал этот результат, Сергей? Кто?
Он молчал, опустив голову, сжимая и разжимая кулаки на коленях. Казалось, он уменьшился в размерах, съёжился в этом пластиковом стуле.
— Мама, — тихо сказал Иван. Он уже прочитал заключение через плечо матери. Его лицо было бледным, но спокойным. Вся его внутренняя борьба, все сомнения — кончились. Теперь он смотрел на отца не как на обидчика, а как на жертву. Жалкую, но всё же жертву. — Ей же больше всех от этого всего нужно было. И тёте Оле.
— Где этот твой «результат»? — спросила Анна, не отрывая взгляда от Сергея.
— Дома… У мамы. Она сказала, что через знакомого, приватно, чтобы не позорить нас раньше времени… — Он говорил обрывочно, с трудом вытаскивая слова. — Там были волосы… будто бы от Ивана и Кати. Я… я ведь не специалист. Я видел бумагу с печатью, заключение…
— А откуда волосы взялись? Ты сам у детей с расчёски собрал?
Сергей резко поднял голову, и в его глазах что-то мелькнуло — догадка, от которой ему стало физически плохо.
— Нет… Мама сказала, что… что взяла их, когда была у нас в гостях месяц назад. Чтобы я не мучился, чтобы всё проверить тихо…
— Она взяла не их волосы, — холодно констатировала Катя. Её голос дрожал от сдерживаемых слёз, но не от горя, а от ярости. — Она взяла их у дяди Андрея. Он, видимо, с радостью дал. Потому что он завидует нам. А бабушка… бабушка просто хочет нашу дачу для тёти Оли. И они вместе придумали, как через тебя всё это получить. И ты повёлся. Ты поверил им, а не нам.
Слова дочери, звучавшие как приговор, обрушились на Сергея всей своей тяжестью. Он снова схватился за голову.
— Нет… Не может быть… Мама… она бы не…
— Она бы не что? — перебила его Анна. Она встала, взяла со стола оба заключения и аккуратно положила их в свою сумку. — Она бы не обманула собственного сына, чтобы обогатить свою дочь? Она всегда меня ненавидела, Сергей. Ты просто отказывался это видеть. А теперь ты стал её орудием. Ты разрушил нашу семью своими руками. По её указке.
Она посмотрела на детей. Они оба смотрели на отца, и в их взглядах уже не было прежней боли. Была пустота. Барьер, который, возможно, уже ничто не преодолеет.
— Консультант, — позвал Иван, открывая дверь. Девушка в халате вошла. — Нам нужны заверенные копии этих заключений. Для предоставления в суд. И справка о том, что анализ проводился с идентификацией личностей.
Сергей вздрогнул, услышав слово «суд».
— Анна… подожди…
— Нет, Сергей, — она обернулась к нему в последний раз. Её лицо было усталым и бесконечно печальным. — Я ждала всю прошлую неделю. Я слушала твои угрозы, терпела унижения от твоей семьи. Теперь очередь других ждать. Моя. И моего адвоката. Что касается твоего иска о разводе… — она сделала небольшую паузу, — я не буду его оспаривать. Наоборот. Я буду требовать развода по твоей же вине. А также признания твоих действий клеветническими. И раздела имущества — но уже на своих условиях. Всё, что ты хотел узнать, ты узнал. Поздравляю.
Она вышла из комнаты, не оглядываясь. За ней вышли Иван и Катя. Они прошли по коридору, мимо удивлённого взгляда администратора, вышли на улицу, наполненную обыденным городским шумом.
На крыльце они остановились. Осеннее солнце бледно светило сквозь облака. Анна глубоко вдохнула холодный воздух. Это был первый по-настоящему свободный вдох за много дней. Битва была выиграна. Самый страшный приз — правду — она держала в своей сумке. Но война, как она понимала, только начиналась. Война за справедливость, за своё доброе имя, за то, чтобы те, кто всё это затеял, не ушли безнаказанно. И первыми на очереди были Людмила Петровна и её дочь. А где-то на обочине, дрожа от страха, ждал своей участи и брат Андрей.
Но сейчас, в этот момент, она просто стояла с детьми под бледным солнцем, и этого было достаточно. Правда оказалась на их стороне. А это — самое крепкое оружие из всех возможных.
На следующий день после получения результатов в квартире воцарилась новая, странная тишина. Это была не тишина ожидания или страха, а тишина после бури, когда ураган уже прошёл, оставив после себя непривычный, почти болезненный покой и груды обломков, которые ещё предстояло разгребать. Анна разложила на кухонном столе заверенные копии заключений, паспорта и блокнот, куда записывала последовательность событий — всё, что понадобится юристу для подготовки встречных исков. Катя и Иван помогали ей, беззвучно передавая друг другу документы, их движения были точными и лишёнными суеты.
Вдруг в подъезде хлопнула тяжёлая дверь, послышались быстрые, нервные шаги по лестнице. Звонок в дверь прозвучал не как настойчивый набат свекрови, а как серия коротких, неуверенных тычков. Анна встретилась взглядом с детьми. Иван подошёл к глазку, потом молча, с непрочитаемым выражением лица, отступил и кивнул матери.
За дверью стоял Сергей. Но это был не тот уверенный в своей правоте обвинитель, каким они видели его неделю назад. Перед ними был сломленный мужчина. Его рубашка была мятая, волосы всклокочены, а под глазами залегли глубокие, синюшные тени, говорящие о полностью бессонной ночи. В руках он сжимал свёрнутый в трубку лист бумаги.
— Можно? — его голос был хриплым, едва слышным.
Анна, после секундной паузы, молча отступила, пропуская его внутрь. Он прошел в гостиную, но не сел, а замер посреди комнаты, будто не чувствуя себя вправе занимать здесь какое-либо место.
— Я принёс… это, — он протянул Анне тот самый лист.
Она развернула его. Это была распечатка, стилизованная под официальное заключение, с логотипом какой-то неизвестной частной клиники и номером. В строке «Образец №1 (предполагаемый отец)» стояло имя Сергея. В строке «Образец №2 (ребёнок)» — имя Ивана. И жирная надпись: «Отцовство исключено. Вероятность: 0%». Ниже — то же самое для Кати. Бумага выглядела солидно для непрофессионального взгляда, но теперь, сравнивая с настоящими заключениями, Анна видела всю её жалкую поддельность: кривую печать, сомнительные формулировки, отсутствие необходимых реквизитов и подписей.
— Где ты это взял? — спросила Анна, не поднимая на него глаз.
— Мама дала. Десятого числа. Вечером, когда я пришёл к ним в отчаянии… после нашей ссоры. — Сергей говорил медленно, с трудом, вытаскивая слова из глубины стыда. — Я ей позвонил тогда, я не знал, что делать… Я кричал, что ты всех обманула, что дети… Он замолчал, глотнув воздух. — Она меня успокаивала. Говорила, что у неё есть знакомый, высокопоставленный, в частной лаборатории. Что он может сделать тихо, без огласки, по волосам. Чтобы не позорить тебя и детей раньше времени. Я… я был вне себя. Я согласился.
— И ты отдал им свои волосы? — спросил Иван, его голос был холодным и ровным.
— Нет. Мама сказала, что у неё уже всё есть. Что она, как бабушка, всё предвидела, давно сомневалась… и тихо собрала образцы. Волосы детей с их расчёсок, оставшихся у неё с прошлого визита. И… и мои тоже, с моей же расчёски, которую я забыл у них на даче. — Он горько усмехнулся, глядя в пол. — Я поверил. Как дурак поверил. Я так хотел, чтобы это оказалось правдой… нет, не так. Я был УВЕРЕН, что это правда. А эта бумага… она стала последним гвоздём. Я принёс её тебе на юбилей как… как оружие.
— А откуда на самом деле волосы? — тихо спросила Катя, глядя на отца с таким смешанным чувством жалости и отвращения, что он не выдержал её взгляда и отвернулся.
— Я позвонил маме сегодня на рассвете. После того как вы ушли… я просидел в той комнате ещё час. Потом поехал к ней. — Он замолчал, и по его лицу было видно, как тяжело даётся ему этот рассказ. — Она сначала отнекивалась. Говорила, что лаборатория наверняка ошиблась, что эти наши тесты подделаны. Потом, когда я начал кричать… Оля встряла. Начала орать, что я неблагодарный, что она и мама всё для меня, а я защищаю «эту шлюху»… — Он посмотрел на Анну, в его глазах стояло настоящее страдание. — Прости за это слово. И тогда мама… она сломалась. Сказала, что всё сделала ради меня. Ради моей же финансовой безопасности. Что Анна меня обувала все эти годы, а теперь, когда дети выросли, обязательно кинет и заберёт всё. Что нужно было создать ситуацию, где ты, Анна, сама, испугавшись суда и компенсаций, добровольно откажешься от имущества в мою пользу. А чтобы я не мешал, не испытывал жалости… мне нужно было дать «неоспоримое доказательство» твоей измены.
— И «доказательством» стали волосы Андрея, — безжалостно закончила за него Анна.
Сергей кивнул, снова опустив голову.
— Да. Мама давно поддерживала с ним связь. Подачки ему передавала, чтобы он «держал ухо востро» и сообщал о твоих «шашнях». Его слова о том, что он «почти как отец» Ване, она запомнила и раздула в своей голове в целую теорию. А когда поняла, что ты не даёшь мне денег на его очередной долг… она решила действовать. Под предлогом «снять порчу» или ещё какую-то ерунду выпросила у него волосы с расчёски. А потом отдала их своему «знакомому», который за пятнадцать тысяч рублей отпечатал эту липу. И я… я купился. Я был идеальной марионеткой.
В комнате повисло молчание. Было слышно, как за окном шумит дождь, начавший накрапывать ещё утром. Анна смотрела на этого человека, с которым прожила двадцать пять лет, и видела не мужа, не врага, а совершенно чужого, сломленного незнакомца. Самые сильные эмоции в ней уже выгорели. Осталась усталость и пустота.
— А Оля? Какая её роль? — спросил Иван.
— Дача, — коротко выдохнул Сергей. — Ей с мужем негде жить, их ипотека висит, а наша дача… она всегда ей нравилась. Мама рассчитывала, что, запугав тебя, Анна, мы заставим тебя переписать дачу сначала на меня, а я… я, конечно, под давлением мамы, подарил бы её Оле. Чтобы «в семье всё осталось». Квартирой они тоже хотели завладеть, но это было следующим шагом.
— И ты, узнав всё это, что сделал? — наконец подняла на него глаза Анна.
— Я… я назвал их обоих самыми страшными словами, какие знаю. Сказал, что больше у меня нет матери и сестры. Оля пыталась меня урезонить, говорила, что «всё равно эта алчная ведьма тебя кинет». А мама… — его голос дрогнул, — мама сказала, что сделала всё из любви ко мне. Чтобы оградить от тебя. И что теперь, когда ты доказала свою «мнимую правоту», я должен быть благодарен ей за бдительность и окончательно выгнать тебя вон, пока ты не опомнилась.
Он подошёл к окну, спиной к ним.
— Я ушёл. Просто вышел и ушёл. Я не знаю, где сейчас ночую. В машине. В отеле. Мне всё равно. Я разрушил… я уничтожил всё, что было в моей жизни. Из-за их жадности. Из-за своей глупости. Из-за того, что поверил им, а не вам. — Он обернулся, и по его щекам текли слёзы. Он даже не пытался их скрыть. — Простите меня. Я не прошу, чтобы вы простили меня как мужа и отца. Я знаю, это невозможно. Я прошу прощения за боль. За те ужасные слова. За то, что позволил им приходить сюда и оскорблять вас. Я… я подам заявление об отзыве иска о разводе. Я отзову всё.
— Нет, — тихо, но очень чётко сказала Анна.
Сергей замер, смотря на неё с немым вопросом.
— Ты своего иска отзывать не будешь. Подавать заявление об отзыве будешь я, — она отложила ручку и сложила руки на столе. — Потому что развод состоится. Я его хочу. После всего, что произошло, нам не по пути. Никакого «прощения и забвения» быть не может. Ты переступил черту, Сергей. Ты не просто усомнился — ты публично обвинил, оскорбил, начал войну. И позволил другим вести её, используя тебя как таран. Наши отношения разрушены не их ложью, а твоей готовностью в эту ложь поверить. Безоговорочно.
Он молчал, сгорбившись, принимая её слова как должное.
— Но, — продолжила Анна, — я не позволю твоей матери и сестре выйти сухими из воды. Они не только разрушили нашу семью. Они совершили подлог. Они оклеветали меня. Они пытались шантажом завладеть имуществом. За всё это им предстоит ответить. И тебе придётся выбирать, чью сторону ты займёшь в этом процессе. Сторону тех, кто тебя обманул и использовал, или сторону тех, кого ты предал.
Сергей поднял на неё заплаканные глаза, в которых читалась полная опустошённость.
— Я буду на твоей стороне. Я дам любые показания. Я предоставлю все переписки, если нужно. Я… я хочу, чтобы они получили по заслугам. Мама… она всегда тобой манипулировала. И мной. Просто я раньше этого не видел.
Анна кивнула. Этого было достаточно. Для начала.
— Сейчас тебе нужно уйти, Сергей. Нам всем нужно время. Мне — чтобы понять, как жить дальше. Детям — чтобы… чтобы как-то пережить это. Ты можешь звонить им. Но смотри, чтобы твоя мать и сестра даже не пытались выйти на связь. Иначе мой юрист немедленно примет это как давление на свидетелей. Понятно?
— Понятно, — прошептал он. Он сделал шаг к выходу, потом остановился, глядя на Катю и Ивана. — Простите меня. Пожалуйста. Я… я найду способ это исправить. Какой-нибудь.
Они не ответили. Они смотрели на него, и в их взглядах не было ни ненависти, ни любви. Была лишь глубокая, непроходимая пропасть, возникшая за одну неделю.
Он вышел. Дверь закрылась тихо.
Катя первая нарушила молчание.
— Значит, бабушка и тётя Оля… они всё спланировали. Из-за дачи. И из-за ненависти к тебе, мама.
— Да, — ответила Анна. — А дядя Андрей просто стал удобным инструментом. Глупым, завистливым, но инструментом.
— А папа? — спросил Иван. — Он жертва или соучастник?
— И то, и другое, — устало сказала Анна. — Но это не оправдывает того, что он сделал. Он взрослый человек. Он должен был думать. Должен был доверять нам. Он выбрал не доверять. И за этот выбор теперь расплачиваться будем все мы. Но некоторые — больше других.
Она взглянула на документы на столе. Теперь картина была полной. Ложь, алчность, зависть, манипуляции. И один слабый, доверчивый человек в центре, который своим сломом чуть не увлёк за собой всех остальных. Теперь предстояло самое сложное: не строить заново, а расчищать руины и наводить порядок в том, что осталось. И призвать к ответу тех, кто эти руины устроил.
Она взяла телефон, чтобы позвонить юристу Дмитрию. Теперь у неё было не только доказательство отцовства, но и признание самого Сергея, и материальное доказательство подлога — фальшивая справка. Война из оборонительной переходила в наступательную. И Анна была полна решимости довести её до конца.
Год — это много и мало одновременно. Много для того, чтобы привыкнуть просыпаться одной в слишком тихой квартире. Мало для того, чтобы зарубцевались раны, нанесённые не ножом, а словами и предательством. Но этого времени хватило, чтобы правосудие, медленное и неповоротливое, сделало свою работу.
Анна сидела в небольшом, душном зале районного суда, слушая монотонный голос судьи, зачитывающего приговор. Рядом с ней, на той же стороне истцов, сидели её дети. Иван, собранный и строгий, внимательно следил за процессом. Катя тихо перебирала край платка. Напротив, на скамье подсудимых, — Людмила Петровна и Ольга. За год они заметно сдали, осунулись, их наглые взгляды потухли, сменившись тупой покорностью и страхом. Чуть поодаль, за отдельным столиком, сидел государственный обвинитель. Дело было серьёзным: подлог документов, мошенничество (попытка завладения имуществом путём обмана), клевета, распространившаяся в сети благодаря слишком болтливой Ольге.
Андрея на процессе не было. Он, узнав о возбуждении уголовного дела, продал своё немногочисленное барахло и сбежал в неизвестном направлении, оставив лишь распечатки переписок, где Людмила Петровна выпрашивала у него «образцы для частной экспертизы семейного анамнеза». Эти распечатки стали одним из ключевых доказательств.
Сергей сидел в конце зала, на нейтральной территории, рядом с выходом. Он пришёл по повестке, как важный свидетель. Его показания, данные на предварительном следствии и подтверждённые в суде, были беспощадны к его матери и сестре. Он не кривил душой, не пытался их выгородить. Он подробно, с леденящей душу отстранённостью, описал весь их план, их разговоры, их давление. Он смотрел на них, но в его взгляде не было ни сыновней, ни братской любви. Была лишь пустота и чувство долга — исправить то, что ещё можно исправить, хоть на йоту.
Судья закончил чтение.
— На основании изложенного, подсудимую Людмилу Петровну Иванову признать виновной в совершении преступлений, предусмотренных частью 3 статьи 327 УК РФ, частью 3 статьи 159 УК РФ и частью 2 статьи 128.1 УК РФ. Назначить наказание в виде трёх лет лишения свободы условно с испытательным сроком четыре года, а также штраф в размере двухсот тысяч рублей в пользу государства и взыскать в пользу потерпевшей Анны Ивановой компенсацию морального вреда в размере пятисот тысяч рублей.
— Подсудимую Ольгу Сергеевну Белову признать виновной в соучастии в преступлениях, предусмотренных частью 5 статьи 33, частью 3 статьи 159 УК РФ и частью 2 статьи 128.1 УК РФ. Назначить наказание в виде двух лет лишения свободы условно с испытательным сроком три года, а также взыскать в пользу потерпевшей Анны Ивановой компенсацию морального вреда в размере трёхсот тысяч рублей.
Судья отложил бумаги и посмотрел на подсудимых поверх очков.
— Условное наказание назначено с учётом вашего возраста, состояния здоровья, отсутствия судимостей и наличия иждивенцев у подсудимой Беловой. Помните, любое нарушение в течение испытательного срока — и это наказание станет реальным. Суд окончен.
Никаких воплей, никаких протестов. Людмила Петровна лишь кивнула, не поднимая головы. Ольга тихо плакала. Их адвокат стал быстро собирать папки. Война, которую они с таким аппетитом начали, закончилась для них полным и сокрушительным поражением. Они не получили ни клочка земли, ни копейки денег. Они получили судимости, огромные долги и полное моральное банкротство. Их репутация в глазах родни, соседей, знакомых была растоптана. И самое главное — они навсегда потеряли сына и брата.
Анна, Иван и Катя молча вышли в коридор. Воздух пахнет пылью и старыми делами. Сергей вышел следом, сохраняя дистанцию.
— Спасибо, что пришли, — тихо сказала Анна, оборачиваясь к нему. Это были не слова примирения, а простая констатация факта.
— Я должен был, — ответил он. Его лицо было усталым, но спокойным. — Как вы? Дети?
Иван и Катя переглянулись. Год назад они бы промолчали или сказали что-то колкое. Сейчас Катя слегка кивнула, а Иван сказал:
— Всё нормально. Справляемся.
Это был огромный прогресс. Не «папа», не «отец». Но и не полное отчуждение. Они научились существовать в одной реальности, где он больше не был центром их семьи, но и не стал абсолютным изгоем. Тонкую ниточку связи поддерживали редкие, осторожные встречи за нейтральным обедом. Восстановление доверия — дело не года, а многих лет, и возможно ли оно вообще — никто не знал.
— Дело о разделе имущества слушается на следующей неделе, — сказал Сергей. — Я подал ходатайство о добровольном соглашении. Я согласен на раздел, предложенный твоим адвокатом. Мне положена половина, но… я готов получить треть квартиры и отказаться от доли в даче в твою пользу. В счёт… в счёт того морального ущерба, который я не могу возместить иначе.
Анна кивнула. Это было разумно и справедливо. Такой раздел давал ей и детям стабильность и избавлял от необходимости продавать общий дом.
— Я не против. Спасибо.
— Мне не за что благодарить, — он горько усмехнулся. — До… до свидания.
Он развернулся и быстро пошёл по коридору, скрывшись за поворотом. Он нашёл себе небольшую квартиру-студию на окраине и, по слухам, ушёл с головой в работу. Его жизнь теперь была тихой, одинокой и, вероятно, навсегда отмеченной раскаянием, которое уже ничего не могло исправить.
Через несколько дней, после формального утверждения мирового соглашения судом, Анна в последний раз приехала на дачу. Была поздняя осень. Деревья стояли голые, сад был пуст и тих. Она обошла владение, погладила шершавую кору яблони, которую сажали вместе с Сергеем, когда Кате был год. Она зашла в дом, где всё ещё пахло летом, детским смехом и старым деревом.
Она не чувствовала триумфа. Не чувствовала и боли. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и осознание необратимости произошедшего. Она выиграла все суды. Защитила своё имя, своё имущество, своё достоинство. Наказала обидчиков. Но семья, ради которой всё это строилось, больше не существовала. Осталась лишь новая, хрупкая конструкция под названием «она и дети».
Вечером того же дня она сидела одна в гостиной своей, теперь уже полностью своей, квартиры. Дети разъехались: Иван — к друзьям, Катя — на курсы. В тишине было слышно тиканье часов, подаренных им на двадцатилетие свадьбы. Анна взяла со стола ту самую фотографию, счастливую, пятилетней давности. Она смотрела на улыбающиеся лица, на объятия, на будущее, которое тогда казалось бесконечным и безоблачным.
Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли за этот год. Она положила фотографию обратно, но уже не в центр серванта, а в ящик стола, вместе с другими архивными снимками. Не чтобы забыть, а чтобы убрать с видного места. Потому что жизнь, которая была запечатлена на этой бумаге, закончилась. Окончательно и бесповоротно.
Она подошла к окну. Внизу горели фонари, ехали машины, шла чужая, незнакомая жизнь. Её собственная жизнь теперь лежала в руинах, но эти руины были чисты. Они не были завалены ложью, предательством и алчностью. Они были просто… руинами. А на руинах можно построить что-то новое. Может быть, не такое грандиозное и красивое, но своё. Настоящее.
Иногда правда не освобождает. Она просто оставляет тебя одну на развалинах твоего прошлого. И ты понимаешь, что это — не конец. Это просто новая, очень тихая и очень одинокая точка отсчёта. И в этой тишине, пожалуй, и есть та самая, горькая и стоическая, победа.