Зал пах резиной и потом – запах, который я помнила с детства, только тогда это был зал гимнастики. Двадцать пять лет я обходила такие места стороной. А теперь стояла у стены и смотрела, как мой сын пытается сделать захват.
Тёме было одиннадцать. ДЦП – три буквы, которые изменили всё. Лёгкая форма, спастика правой стороны, сказали врачи. Это означало, что правая рука Тёмы всегда чуть прижата к телу, пальцы подогнуты, и каждое движение даётся ему втрое сложнее, чем другим детям.
Врач посоветовал борьбу. Развивает координацию, укрепляет мышцы, учит падать. Секция дзюдо оказалась в пяти минутах от дома, бесплатная, с адаптивной группой. Я привела Тёму в сентябре.
Помню тот первый день. Мы стояли в коридоре спорткомплекса, и Тёма прижимал к груди новенькое кимоно – белое, хрустящее, пахнущее магазином. Он нервничал, я видела по тому, как он переминался с ноги на ногу. Правая рука, как всегда, была чуть прижата к телу.
– Мам, а если не получится?
– Получится.
– А если надо мной будут смеяться?
– Не будут.
Я не была уверена ни в том, ни в другом. Но Тёме нужна была моя уверенность, и я её дала.
Мы вошли в зал. Тот же запах – резина, пот, детство. Я остановилась на пороге, и что-то внутри меня сжалось. Но Тёма уже шёл вперёд, к группе детей на татами, и мне пришлось идти за ним.
Геннадий Павлович сидел на деревянном стуле у дальней стены. Он посмотрел на нас – на Тёму, потом на меня – и ничего не сказал. Просто кивнул в сторону раздевалки.
Когда Тёма вышел в кимоно, тренер подозвал его.
– Как зовут?
– Артём. Тёма.
– Что с рукой?
Я напряглась. Тёма опустил голову.
– ДЦП. Лёгкая форма.
– Понял. Встань в строй.
Никаких расспросов. Никакой жалости. Никаких особых условий. Тёма встал в строй, и тренировка началась.
К концу занятия Тёма был мокрый от пота, красный от усилий и счастливый. Он влюбился. В татами, в кимоно, в странного тренера, который никогда не вставал со своего стула.
Геннадий Павлович Рогов. Ближе к шестидесяти, негромкий голос, каждое слово отдельно – будто экономит воздух. Он сидел на деревянном стуле с потёртым сиденьем у дальней стены и оттуда руководил тренировкой. Свисток на шее, команды чёткие, замечания по делу. За полгода я ни разу не видела, чтобы он встал с этого стула.
Сначала я не обращала внимания. Мало ли – возраст, здоровье, своя методика. Но потом заметила, как он ходит. Правая нога ставится чуть шире, колено не сгибается до конца. Он двигался ровно, но медленно, и старался лишний раз не вставать.
Я сама когда-то занималась гимнастикой. С пяти до семнадцати лет – двенадцать лет моей жизни. Тело до сих пор помнит: плечи сами отводятся назад, спина прямая, даже когда я просто стою в очереди за хлебом. Тело помнит, даже если голова приказала забыть.
Тёма старался. Он всегда старался – это было его главное качество. Другие дети схватывали приём за два повторения, ему требовалось двадцать. Но он повторял двадцать один раз, и двадцать два, и двадцать три – пока не получалось. Правая рука подводила, пальцы не хотели разжиматься для захвата, но Тёма не сдавался.
Геннадий Павлович никогда его не выделял. Не жалел, не хвалил сверх меры, не делал скидок. Относился как к обычному ученику. И я видела, как это важно для Тёмы – быть обычным хотя бы здесь.
К марту сын заметно окреп. Движения стали увереннее, падал он теперь мягко, группировался правильно. Даже правая рука начала лучше слушаться – не всегда, но чаще, чем раньше. Тёма притащил кимоно в школу и показывал одноклассникам. Впервые за год его что-то по-настоящему радовало.
А потом он задал вопрос.
Я сидела на скамейке у входа, проверяла рабочую почту. Тренировка шла как обычно: разминка, отработка падений, учебные спарринги. Геннадий Павлович сидел на своём стуле и объяснял подсечку.
– Ставишь ногу сюда. Вес переносишь. Толкаешь от себя и вниз.
Тёма поднял руку.
– Геннадий Павлович. А вы покажете?
Я подняла голову от телефона.
Зал не то чтобы замер – просто стало тише. Дети перестали возиться, кто-то из старших хмыкнул. Тренер смотрел на Тёму, и лицо его ничего не выражало.
– Я объясняю, – сказал он. – Ты слушаешь.
– Вы всегда объясняете. Вы ни разу не показывали. Я хочу увидеть, как правильно.
Тёма смотрел прямо, не отводил глаза. Он всегда так делал – даже когда неудобно, даже когда взрослые ждали, что ребёнок смутится и отступит. Тёма не отступал.
Геннадий Павлович молчал. Несколько секунд, которые показались мне очень длинными. Потом сказал:
– На сегодня всё. Свободны.
Дети потянулись к раздевалкам. Тёма стоял на месте, и я видела, как дрогнули его плечи. Он думал, что сделал что-то не так.
Я встала, чтобы подойти к нему, но тренер вдруг заговорил снова:
– Артём. Завтра. Приходи на полчаса раньше.
Тёма кивнул и побежал переодеваться. А я осталась стоять, потому что заметила: Геннадий Павлович смотрел не на сына. Он смотрел на фотографию в подсобке – дверь была приоткрыта, и я видела рамку на стене. Молодой парень в кимоно, улыбается, медаль на шее.
Я не знала, кто это. Но поняла, что хочу узнать.
***
Михалыч работал сторожем в спорткомплексе, сколько я себя помнила – и даже дольше. Седой, кривоногий, вечно с термосом чая и газетой. Когда я занималась гимнастикой в соседнем зале, он уже сидел на своём посту у входа. Столько лет прошло, а Михалыч всё тот же, только морщин добавилось.
После тренировки я отправила Тёму в раздевалку и подошла к сторожке.
– Здравствуй, Вера, – сказал Михалыч, будто мы виделись вчера. – Сына привела?
– Вы меня помните?
– А как же. Косова, гимнастика, пятый взрослый разряд. Ты ещё подружку свою сюда таскала, Светку. Ушла резко, я ещё удивился тогда.
Я не хотела говорить о Свете. Не сейчас.
– Михалыч, я про тренера хотела спросить. Рогова.
Он отложил газету и посмотрел на меня внимательно. Будто оценивал – стоит ли говорить.
– А что про него?
– Почему он никогда не показывает? Сидит на стуле и только говорит. Я полгода наблюдаю – он ни разу не встал.
– Заметила, значит.
– Трудно не заметить.
Михалыч отхлебнул чая из термоса. Помолчал.
– Двадцать лет, – сказал он наконец. – С две тысячи шестого. С тех пор как Костя погиб.
– Костя?
– Сын его. На фотографии в подсобке – это Костя. Девятнадцать лет ему было, чемпион области по юниорам, в сборную готовился. Генка им гордился так, что аж светился весь. Ходил по коридорам и всем рассказывал: мой сын, мой Костя, поедет на чемпионат России.
Михалыч замолчал. Я ждала.
– Генка ведь сам мастер спорта, – продолжил он. – В восьмидесятых выступал, медали брал. Потом колено порвал на тренировке, пришлось уйти. Стал тренировать. А когда Костя родился – всё, это был смысл жизни. С пяти лет на татами, каждый день по два часа. Костя талантливый был, схватывал всё на лету. Генка говорил – он станет олимпийским чемпионом. И ведь мог бы.
Я молчала. Михалыч говорил медленно, будто каждое слово причиняло боль:
– Соревнования в Казани. Финал. Костя выходит против парня из Челябинска – здоровый такой, на голову выше. Генка сидел на трибуне, я рядом был, мы тогда ездили поддержать. Костя вёл по очкам, оставалась минута. И решил бросить. Тот самый бросок, который они с отцом отрабатывали тысячу раз.
Михалыч покачал головой.
– Бросок пошёл не так. То ли Костя поскользнулся, то ли соперник неправильно довернул – никто так и не понял. Костя упал на голову. Шейный позвонок. Я видел лицо Генки в тот момент. Он ещё не знал, что случилось, но уже знал. Понимаешь? Тело почувствовало раньше, чем голова.
Мне стало холодно. Я знала это чувство – когда понимаешь раньше, чем успеваешь подумать.
– Он умер?
– Не сразу. Три дня в реанимации. Врачи что-то делали, но Генка уже понял – не вытащат. Он не выходил из больницы, спал на стульях в коридоре, не ел почти. А на четвёртый день – всё. Сердце остановилось.
Михалыч помолчал. За окном сторожки темнело, фонари ещё не зажглись.
– Генка после этого ушёл от жены. Она его не винила, но он сам себя – ещё как. Он же Костю тренировал с пяти лет. Каждый приём, каждый бросок – его рук дело. И тот бросок, последний, – тоже его. Генка говорил, что это он убил сына. Что научил его этому движению, а оно его убило.
– Но это же не так, – сказала я. – Это несчастный случай. Такое бывает в спорте.
– Ты ему это скажи. Двадцать лет говорим – он не слышит. Поселился здесь, в подсобке. Раскладушка, чайник, телевизор старый. Живёт как монах. Тренирует детей, но сам на ковёр не выходит. Ни разу. Говорит – если я покажу, я снова кого-то этому научу. А вдруг опять?
Я поняла. Это был не страх за себя. Это был страх за них – за детей, которых он учил. За каждого, кто мог повторить судьбу Кости.
– Спасибо, Михалыч.
– Ты только Генке не говори, что я рассказал. Он этого не любит.
Я кивнула и пошла к раздевалкам.
Тёма ждал меня у выхода, уже одетый, с рюкзаком за спиной.
– Мам, я что-то не так сказал? Он обиделся?
– Нет, – я погладила его по голове. – Ты всё правильно сказал. Просто у него есть причины.
– Какие?
Я не знала, как объяснить одиннадцатилетнему сыну про вину, которую носишь годами. Про страх, который сильнее тебя. Про то, что иногда проще молчать, чем вспоминать.
– Взрослые причины, – сказала я. – Пойдём домой.
Мы шли по вечерней улице, и я думала о Косте Рогове. Ему было девятнадцать. Он улыбался на фотографии, медаль блестела на шее. Он не знал, что через неделю, или месяц, или год – всё закончится.
А потом я вспомнила Свету.
***
Мне было семнадцать. Последний год в гимнастике, последний шанс на первый взрослый разряд. Света была моей лучшей подругой и главной конкуренткой. Мы тренировались вместе с восьми лет, знали друг о друге всё, делили булочки в раздевалке и соревновались так, что тренеры только головой качали.
Света была лучше меня. Гибче, смелее, с этим особенным чутьём к снаряду, которое не натренируешь. Я завидовала ей и любила одновременно. Мы мечтали попасть в сборную вместе. Тренер говорил – у вас есть все шансы.
В тот день – обычная тренировка, ничего особенного. Света отрабатывала сальто назад с перекладины. Простой элемент, мы делали его сотни раз. Я стояла у стены и пила воду, смотрела, как она крутится в воздухе.
Что-то пошло не так. То ли руки соскользнули, то ли она не докрутила. Я увидела, как её тело изменило траекторию – всего на несколько градусов, но этого хватило. Света упала на спину. Звук был такой – глухой, короткий, неправильный – что я до сих пор его слышу, если закрываю глаза.
Она лежала на ковре и не шевелилась. Глаза открыты, смотрит в потолок, а тело – как чужое. Тренер кричал, кто-то побежал за телефоном, вызывали скорую, а я стояла и не могла пошевелиться. Как будто это я упала, а не она. Как будто это моё тело лежало там, на синем ковре.
Позвоночник. Света осталась в инвалидном кресле на всю жизнь. Ей было семнадцать, впереди – сборная, соревнования, медали. А стало – коляска, реабилитация, которая ничего не изменила, и глаза, в которых что-то погасло навсегда.
Я навещала её первые месяцы. Приносила фрукты, журналы, рассказывала про школу. А потом перестала. Не потому что разлюбила. Потому что каждый раз, глядя на неё, видела тот момент. Падение. Звук. Неподвижное тело.
Я больше не вошла в зал. Бросила гимнастику за три месяца до разряда, никому не объяснила почему. Родители думали – подростковый кризис. Тренер думал – струсила перед ответственностью. А я просто не могла. Каждый раз, когда представляла себя на снаряде, видела Свету. Её глаза. Её неподвижное тело. И руки – мои руки – отказывались держаться за перекладину.
Двадцать пять лет я убегала от этого. Не ходила на соревнования, не смотрела гимнастику по телевизору, не рассказывала Тёме, что когда-то сама была спортсменкой. Даже когда он спрашивал про медали в шкафу – отмахивалась, меняла тему. А теперь стояла в коридоре того же спорткомплекса – да, того самого – и понимала: Геннадий Павлович – это я. Только у него хватило смелости остаться. А я сбежала.
Тело помнит, даже если голова приказала забыть.
Я машинально размяла запястье – старая привычка, когда нервничаю. И поняла, что завтра приду на полчаса раньше. Вместе с Тёмой.
***
Зал был пустой. Только Тёма, Геннадий Павлович и я – у стены, где обычно сидели родители. Тренер ещё не вышел из подсобки, и мы ждали.
Утренний свет падал из высоких окон, рисуя квадраты на татами. Зал казался другим без детей – больше, тише, серьёзнее. Я смотрела на стул у стены – деревянный, с потёртым сиденьем – и думала о том, сколько часов Геннадий Павлович просидел на нём. Сколько детей прошло перед его глазами. Сколько раз он хотел встать – и не вставал.
Тёма разминался сам, как его научили. Круговые движения головой, плечами, руками. Правая рука двигалась медленнее левой, но двигалась – и это было главное. Он не жаловался, не просил помощи, не искал оправданий. Просто делал.
Иногда я думала – откуда в нём это? Не от меня. Я всю жизнь искала оправдания. Находила причины не делать, не пробовать, не рисковать. А Тёма – другой. Может, потому что ему с рождения пришлось бороться за каждое движение.
– Мам, а почему он позвал меня раньше? – спросил Тёма.
– Не знаю. Может, хочет поговорить.
– Или показать?
Я не ответила. Боялась загадывать. Боялась надеяться. Боялась, что если скажу вслух – не сбудется.
Прошло пять минут. Десять. Тёма закончил разминку и сел на край татами, болтая ногами. Я посматривала на дверь подсобки и думала – может, он передумал? Может, вчерашний вопрос разбередил старую рану, и теперь он просто не выйдет?
Дверь открылась.
Геннадий Павлович вышел – в кимоно. Впервые я видела его не в спортивном костюме, а в белом дзюдоистском кимоно, перехваченном чёрным поясом. Пояс был старый, выцветший, с едва заметными иероглифами – я разглядела их, когда он подошёл ближе. Кимоно сидело на нём как влитое, будто он носил его каждый день. Будто двадцати лет не было.
Он шёл медленно. Правая нога ставилась шире, колено не сгибалось до конца. Но он шёл – к татами, не к своему стулу.
Стул остался у стены. Пустой.
Тёма вскочил на ноги. Я сжала руки так, что ногти впились в ладони.
Геннадий Павлович дошёл до края татами, постоял секунду – и шагнул на ковёр. Я видела, как он замер на мгновение, будто ковёр обжёг ему ступни. Но он не отступил.
Снял свисток и положил его на край татами. Потом повернулся к Тёме.
– Ты просил показать.
Тёма кивнул.
– Смотри внимательно. Я покажу один раз.
Он встал в стойку. Я заметила, как напряглись его плечи, как он чуть перенёс вес на левую ногу – берёг правую. Столько лет он не делал этого. Столько лет запрещал себе.
– Подсечка, – сказал Геннадий Павлович. – Суть – вывести из равновесия. Смотри на ноги.
Он сделал шаг, короткий и точный. Правая нога скользнула по татами, имитируя подсечку невидимого противника. Движение было не быстрым – возраст и травма не давали двигаться резко. Но оно было правильным. Точным. Выверенным за тысячи повторений, которые тело хранило все эти годы.
– Теперь с падением, – сказал он. – Представь, что я бросаю.
Он чуть присел, скрутил корпус – и вдруг его колено подогнулось. Геннадий Павлович потерял равновесие и упал на бок.
Я вскочила со скамейки. Тёма дёрнулся к нему, но остановился на краю татами.
Тренер лежал секунду. Две. А потом медленно, опираясь на руку, начал подниматься. Лицо было бледным, на лбу выступил пот.
– Геннадий Павлович! – крикнула я. – Вам помочь?
– Сиди, – сказал он. Не мне – Тёме, который всё ещё стоял на краю. – Смотри. Это тоже часть урока.
Он поднялся. Выпрямился. Постоял несколько секунд, восстанавливая дыхание.
– Падать – нормально, – сказал он. – Все падают. Важно – вставать. Смотри ещё раз.
И он снова встал в стойку. Снова сделал шаг, снова скользнул ногой по татами. На этот раз движение вышло чуть медленнее, осторожнее. Он не упал.
– Теперь ты, – сказал Геннадий Павлович.
Тёма вышел на ковёр. Встал напротив тренера, и тот положил ему руки на плечи – показал захват.
– Хватай. Вот здесь и здесь.
Тёма потянулся левой рукой – это было легко. А потом – правой.
Я видела, как он напрягся. Как сжал губы. Правая рука, которая всегда была прижата к телу, медленно поднялась. Пальцы, которые всегда были подогнуты, распрямились – не до конца, но достаточно. Тёма взялся за кимоно тренера обеими руками.
Геннадий Павлович кивнул.
– Держишь. Хорошо. Теперь – вес вперёд. Толкаешь. И нога – вот сюда.
Они простояли так несколько минут. Тренер направлял, Тёма повторял. Подсечка не получилась – слишком сложный приём для первого раза. Но захват получился. Обеими руками.
Я сидела у стены и чувствовала, как щиплет глаза. Не от подсечки. От того, что мой сын впервые за одиннадцать лет сделал то, что врачи называли «маловероятным прогрессом».
Тренировка закончилась. Геннадий Павлович отпустил Тёму и медленно дошёл до своего стула. Сел. Положил свисток обратно на шею.
– Артём.
Тёма обернулся.
– На следующей тренировке повторим. Будешь работать над захватом.
Тёма улыбнулся – широко, открыто, так, как улыбаются дети, когда им говорят, что они молодцы. Так, как он давно не улыбался.
– Спасибо, Геннадий Павлович.
– Иди переодевайся.
Тёма убежал в раздевалку. Я слышала, как хлопнула дверь, как загудела вода в душевой. Мы остались вдвоём.
Геннадий Павлович сидел на своём стуле. Я видела, как он потёр правое колено – быстро, почти незаметно, – и отвёл руку.
Он смотрел на фотографию в подсобке. Дверь была открыта, и я снова видела рамку на стене. Костя Рогов, девятнадцать лет, улыбка, медаль на шее. Ему было бы сейчас тридцать девять. Может, он тоже тренировал бы детей. Может, стоял бы рядом с отцом. Может, у него были бы свои дети.
– Вы знаете, – сказал Геннадий Павлович, не оборачиваясь. – Михалыч рассказал.
Это был не вопрос.
– Да, – ответила я. – Простите. Я не хотела лезть…
– Ничего. Все знают. Весь спорткомплекс. Это не тайна. Просто никто не спрашивает.
– Почему?
– Боятся. Или не хотят расстраивать. Или думают, что я уже всё забыл.
– А вы?
Он повернулся ко мне. Глаза у него были усталые, но не пустые. В них было что-то – не надежда, нет, но и не безнадёжность.
– Каждый день помню. Каждый бросок, каждое движение, которое показывал ему. Иногда думаю – а если бы я научил его по-другому? А если бы он не пошёл на те соревнования? А если бы я его отговорил?
Он помолчал.
– Столько лет «а если бы». Устаёшь.
– И всё равно привели сына, – добавил он, глядя на меня. – Зная всё это.
– Он хотел заниматься. Врачи рекомендовали. И я верю, что вы – хороший тренер.
– Хороший тренер убил собственного сына.
– Нет, – сказала я твёрдо. – Несчастный случай убил вашего сына. А вы – вырастили чемпиона. И потом вырастили ещё сотни детей.
Он не ответил. Но что-то в его лице изменилось – совсем немного, еле заметно.
– Ваш мальчик – особенный. Не потому что рука. Потому что не сдаётся. Таких мало.
– Я знаю.
– Вы сами занимались?
Я вздрогнула.
– Откуда вы...
– Видно. Как стоите, как плечи держите. Гимнастика?
– Да. Давно.
– Почему бросили?
Я не хотела отвечать. Но что-то в его голосе – усталость, понимание – заставило меня сказать правду.
– Подруга сломала позвоночник. На моих глазах. Мне было семнадцать. Я больше не смогла войти в зал.
Геннадий Павлович кивнул. Как будто знал. Как будто слышал эту историю сотни раз – только с другими именами, другими залами, другими переломанными позвоночниками.
– Двадцать пять лет, – сказал он.
– Да.
– Я – двадцать. Но я остался. А вы – ушли.
– Я знаю. Я сбежала.
– И что теперь?
Я не поняла вопроса.
– Что – теперь?
– Вы стоите в зале. Смотрите, как сын борется за каждое движение. Пахнет резиной и потом. Что теперь?
Я подумала о Свете. О том, как она лежала на ковре и не двигалась. О том, как я все эти годы убегала от этого воспоминания. О том, как Геннадий Павлович всё это время сидел на стуле и не выходил на ковёр – потому что боялся. Как и я.
Но сегодня он встал. Упал. И поднялся.
– Я не знаю, – сказала я честно. – Но, наверное, пора перестать убегать.
Тренер усмехнулся. Впервые за всё время я увидела что-то похожее на улыбку на его лице. Не радость – скорее понимание. Узнавание.
– Вот это – правильный ответ.
Из раздевалки выбежал Тёма. Рюкзак за спиной, кимоно аккуратно свёрнуто в пакете – я научила его этому в первую неделю. Волосы мокрые после душа, глаза блестят.
– Мам, пойдём? Я есть хочу. И рассказать хочу. Ты видела, как я захват сделал? Обеими руками! Геннадий Павлович говорит, что если так продолжать, через месяц можно будет на спарринг.
– Видела, – сказала я. – Пойдём.
Я кивнула тренеру. Он кивнул в ответ. Между нами не было сказано ничего важного – и одновременно было сказано всё.
Мы вышли на улицу. Март, вечер, снег уже почти растаял, только в углах дворов ещё лежали серые сугробы. Воздух пах весной – сырой землёй, прелыми листьями, чем-то свежим и новым. Тёма шёл рядом и рассказывал: про захват, про то, как здорово, что рука послушалась, про то, что тренер сказал «хорошо» – он никогда не говорит «хорошо», мам, он всегда только поправляет, а тут сказал «хорошо» – про то, что в следующий раз он обязательно попробует подсечку.
Я слушала и думала.
Есть курсы для тренеров по гимнастике. Для взрослых, которые хотят преподавать. Не профессиональным спортсменам, не детям – обычным людям. Йога для начинающих, растяжка для офисных работников, гимнастика для тех, кому за тридцать. Я видела объявление в интернете месяц назад – случайно, листала ленту перед сном. И сразу закрыла вкладку. Как всегда. Как делала все эти годы.
Но сегодня я вспомнила адрес этого сайта.
Запах резины и пота. Я больше не хотела убегать.
Света – я найду её. Столько лет не виделись, столько лет я пряталась от собственной совести. Но если Геннадий Павлович смог встать со своего стула – я смогу набрать её номер.
Тёма дёрнул меня за рукав.
– Мам, ты меня слушаешь?
– Слушаю, – сказала я. – Рассказывай.
И он рассказывал. Про тренера, про то, как тот показывал медленно, будто давал время запомнить каждое движение. Про то, как он упал и встал, и это было даже лучше, чем если бы не упал, потому что – понимаешь, мам? – это значит, что падать не страшно, страшно не вставать.
Я шла рядом и чувствовала, как плечи сами расправляются, как спина выпрямляется, как тело вспоминает то, чему я столько лет запрещала ему помнить. Все эти годы я держала себя в тисках. Не разрешала плечам быть свободными, не разрешала телу двигаться так, как оно умело. Запретила себе то, что любила.
Геннадий Павлович встал со своего стула.
Мой одиннадцатилетний сын с ДЦП сделал захват обеими руками.
Может, и мне пора.
Тёма засмеялся чему-то своему, и я улыбнулась в ответ. Март пах весной. Впереди было много работы – курсы, тренировки, разговор со Светой, который я откладывала четверть века. Но впервые за долгое время мне хотелось идти вперёд, а не назад.
Тело помнит. Надо только разрешить.