— Ну что ты застыла? — Олег хрустнул яблоком. Громко так. Смачно. — Проходи, не загораживай проход.
А я не могла. Ноги — ватные. Будто не мои вовсе.
Стояла в прихожей, сумку к груди прижала, как щит, и смотрела в гостиную. А там — пустота. Зияющая, серая, пыльная пустота.
Стеллажи. Мои дубовые стеллажи, которые дед еще сам лаком покрывал. Пустые.
— Где? — только и смогла выдохнуть. Голос сиплый, чужой.
Олег пожал плечами. Майка на нем, спортивная, бицепсы напоказ. Гордится он ими, видите ли.
— Что «где»? Книжки твои? Так я место освободил.
— Освободил?
— Ну да. Вывез. С утра пораньше, пока ты на смене была. Газель заказал, грузчиков.
В висках застучало. Тук-тук-тук. Будто молотком кто-то маленьким, но злым, бьет.
— Куда вывез, Олег? — я шагнула вперед. По паркету — скрип. Песок какой-то на полу, грязь от обуви грузчиков.
— Да в пункт приема. Макулатура, Лен. Двадцать первый век на дворе, все в цифре давно. А у нас — пылесборники эти. Дышать же нечем! У меня, может, аллергия развивается. Скрытая.
Он подошел к углу, где раньше стояло полное собрание сочинений Чехова и мои любимые альбомы по искусству, и пнул ногой пустую коробку.
— Зато смотри, сколько места! Сюда скамью поставлю. Гантельный ряд. Зеркало повешу во всю стену. Будет как в зале, только дома. Экономия на абонементе, смекаешь?
Экономия.
У него всё — экономия.
Я прошла в комнату. Провела пальцем по полке. Пыль. И запах. Знаете этот запах? Когда исчезает что-то родное, живое, остается только запах старого лака и пустоты.
— Там же... — я сглотнула ком в горле. — Там же дедовы были. С пометками. Пушкин 56-го года. Ты хоть смотрел, что сдаешь?
— Бумага и бумага, — отмахнулся муж. — Желтая, старая. Вонючая. Лен, не начинай, а? Я для нас стараюсь. Здоровый образ жизни, спорт. А ты со своими книжками... Сядешь в кресло и сидишь, как сыч. Глаза портишь.
Он подошел ближе, попытался приобнять. От него пахло потом и тем самым яблоком. Я отшатнулась. Резко. Как от прокаженного.
— Ты их продал? — тихо спросила я.
— Сдал, говорю же. На вес. Копейки вышли, кстати. Даже на бензин Газели еле хватило. Так что не думай, я не ради наживы. Чисто ради порядка.
На вес.
Мою жизнь. Мое детство. Память о деде, который учил меня читать по этим самым томам. Мои закладки — засушенные кленовые листья, билетики из театров, открытки, которые я прятала между страниц.
Всё — на вес.
Я не кричала. Странно, да?
Обычно в фильмах бьют посуду. Кричат, царапают лицо. А я молчала.
Просто пошла в ванную. Включила воду. Шум воды успокаивает, говорят. Вранье. Ничего он не успокаивает.
Сидела на бортике ванны и смотрела на кафель. Трещинка там, в углу. Давно уже. Олег обещал заделать. Год назад. «Руки не доходят», — говорил. А до библиотеки, значит, дошли.
В голове крутилась одна мысль. Не про книги даже. А про него.
Ведь он знал. Знал, как я дорожу этой коллекцией. Знал, что я собирала редкие издания Булгакова годами. Искала по букинистам, торговалась, экономила на обедах.
Он это сделал не ради места. И не ради гантелей своих чертовых.
Он сделал это, чтобы показать — кто тут хозяин.
Чтобы стереть меня. Мою территорию. Мои интересы.
«Пылесборники».
Я вышла из ванной через час. Олег уже лежал на диване, смотрел футбол.
— О, вышла, — буркнул он, не поворачивая головы. — Там пельмени в морозилке. Сваришь? А то жрать охота после погрузки. Тяжелые они, зараза, связки твои.
— Свари сам, — сказала я.
Он аж привстал.
— Чего?
— Сам свари, — повторила я. Спокойно так. Холодно. — Руки есть. Бицепсы вон какие. Кастрюлю поднимут.
Олег хмыкнул.
— Ну-ну. Обиделась. Подумаешь, трагедия. Ладно, сам сварю. Не развалюсь.
И ушел на кухню.
Ночь прошла в бреду. Я лежала, отвернувшись к стене, и слушала его храп.
Раньше он меня не раздражал. А теперь казалось — это не человек рядом лежит. Чужой. Враг.
Утром он ушел на работу. Довольный.
— Вечером скамью привезут! — крикнул из прихожей. — Прибери там, пропылесось хорошенько!
Дверь хлопнула.
Я встала. Тишина.
Квартира казалась огромной и неуютной.
Пошла на балкон. Там, в углу, заваленном старым хламом, стояло его сокровище.
«Святая святых».
Олег рыбак. Ну как рыбак... Раз в год ездит с мужиками водку пить, но снаряжение покупает исправно. Дорогое. Японское.
В прошлом месяце взял лодочный мотор. Б/у, но какой-то там навороченный. Yamaha, кажется. Полторы моей зарплаты стоил. «Инвестиция», — говорил. «Кормилец буду».
А еще спиннинги. В чехлах, бархатных таких, черных. Катушки блестящие.
Он их протирал тряпочкой каждый выходной. Разговаривал с ними.
«Пылесборники», — прошептала я.
И ведь правда. Лежат, место занимают. Балкон не пройти — ногу сломишь.
А еще у него была коллекция колес. Литые диски. Зимняя резина. Новенькая, шипованная. Hakka, кажется. Четыре огромных черных бублика в пакетах. «На следующий сезон», — говорил. «В гараж лень везти, тут полежат».
Вонь от них резиной — на всю квартиру, если дверь открыть.
Я посмотрела на часы. Десять утра. У меня отгул. У Олега смена до восьми вечера.
Времени вагон.
Первым делом я открыла ноутбук. Авито? Нет, долго.
Хотя...
Нашла номер скупщиков. «Покупаем всё. Вывоз немедленно».
Позвонила.
— Резина есть? — спросил хриплый голос.
— Есть. Новая. Nokian Hakkapeliitta. На дисках.
— Радиус?
Я назвала цифры, которые были написаны на боковине.
— О, ходовой товар. А че продаете?
— Место освобождаю, — сказала я. — Муж решил спортом заняться, балкон под турник нужен.
— Понятно. Сколько хотите?
— Забирайте всё за пять тысяч.
Пауза в трубке. Долгая такая.
— Девушка, вы не шутите? Один диск столько стоит. И то китайский.
— Не шучу. Условие одно: приедете прямо сейчас. И заберете еще мотор лодочный. И палки эти... удочки.
— Мотор?! — голос мужика аж взвизгнул. — Какой?
— Ямаха. Пять лошадей, кажется.
— Еду! Адрес диктуйте!
Они приехали через двадцать минут. Два парня, крепкие, шустрые.
Глаза у них горели так, будто они клад нашли. Собственно, так оно и было.
— Слушай, мать, — сказал один, ощупывая мотор. — Он же рабочий? Маслом пахнет.
— Рабочий, рабочий. Пылится просто.
Они выносили вещи Олега быстро, слаженно. Колеса катили по коридору, оставляя черные следы.
— А спиннинги? — спросил второй. — Тоже?
— Тоже. Всё забирайте. И ящик этот с блеснами. Он тяжелый, место занимает.
— Пять тысяч за всё? — переспросил старший, засовывая купюру мне в руку, боясь, что я передумаю.
— Да. Самовывоз же, — улыбнулась я.
Когда дверь за ними закрылась, я посмотрела на купюру.
Пять тысяч рублей.
Олег за макулатуру получил, наверное, рублей пятьсот.
Ну что ж, я в выигрыше.
Весь день я драила квартиру.
Вымыла пол в гостиной, где стояли книги. Пропылесосила балкон.
Стало так просторно! Светло.
Воздуха много.
На пять тысяч я заказала доставку из книжного. Новинки, пару классических томов в красивых переплетах. Конечно, дедову библиотеку не вернуть. Того Пушкина с пометками на полях больше нет. Это боль, которая со мной навсегда.
Но жизнь продолжается.
Курьер привез книги к шести вечера.
Я аккуратно сложила их стопочкой прямо на полу в гостиной. В том самом углу, где Олег планировал ставить свою скамью.
Села в кресло. Открыла томик. И стала ждать.
Ключ в замке повернулся ровно в 20:30.
Олег зашел шумный, веселый.
— Ленка! Встречай! Я там с парнями договорился, завтра зеркала привезут!
Он скинул кроссовки, прошел в комнату. Увидел стопку книг на полу.
Остановился.
— Это че такое? — брови поползли вверх. — Я ж сказал — никаких книг! Место под железо! Ты че, глухая?
Я перевернула страницу.
— Не кричи, — сказала тихо. — Я место освободила. Как ты и просил.
— В смысле?
— На балконе.
Олег замер. Он знал, что на балконе лежат его сокровища.
Он рванул туда.
Я слышала, как открылась балконная дверь. Слышала шорох.
Потом — тишина.
Страшная, звенящая тишина.
Секунд десять. Двадцать.
А потом — рев. Не крик, а именно рев раненого зверя.
— ЛЕНА!!!
Он влетел в гостиную. Лицо красное, глаза на выкате. Вены на шее вздулись.
— Где?! Где колеса?! Где мотор?!
— Сдала, — я подняла на него глаза. Спокойные-спокойные. Внутри все дрожало, а снаружи — лед. — Место освободила. Ты же сам сказал — пылесборники. Вонь от них, резиной дышать вредно. Аллергия у меня, Олежа. Скрытая.
— Ты... ты... — он хватал ртом воздух. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! Ты хоть понимаешь?!
— Понимаю. Примерно столько же, сколько стоили прижизненные издания, которые ты сдал за копейки.
— Да это бумага!!! — заорал он, брызгая слюной. — А то — вещи! Японские! Мотор! Колеса!
— А для меня твои колеса — куски резины. Вонючие и бесполезные.
Он бросился ко мне, замахнулся. Я не дернулась. Просто смотрела ему в глаза.
— Только попробуй, — сказала тихо. — Заявление уже написано. В облаке лежит. Тронь хоть пальцем — сядешь. И кредиты твои на маму перейдут.
Рука его замерла в воздухе. Опустилась.
Он сел на пол. Прямо там, где стоял. Обхватил голову руками.
— Куда сдала? — прохрипел. — Кому? Адрес! Я выкуплю!
— Не знаю, — пожала плечами я. — Нашла объявление на столбе. «Вывоз хлама». Приехали какие-то ребята, забрали. Я им еще пятьсот рублей доплатила, чтобы вынесли. Тяжелое же всё.
Это была ложь. Но сладкая.
— Ты дура... — прошептал он. — Ты просто...
— Я просто жена, которая хотела уважения. А теперь я — бывшая жена.
Я встала, положила книгу на кресло.
— Чемодан твой я собрала. Он в коридоре. Вещи, которые в стирке были, — в пакете рядом.
— Ты меня выгоняешь? — он поднял голову. В глазах — непонимание. Искреннее такое. — Из-за книжек?
— Нет, Олег. Не из-за книжек. Из-за того, что ты решил, будто имеешь право распоряжаться моей жизнью. Моей памятью. Моим пространством.
— Да это моя квартира тоже!
— Ошибаешься. Квартира — добрачная. Дарственная от бабушки. Ты здесь только прописан. Был. Выпишу через суд.
Он сидел на полу, в пустой комнате, где раньше были книги, а теперь не было ничего. Ни книг, ни гантелей, ни семьи.
Олег ушел через час. Пытался скандалить, угрожал, потом умолял дать номер скупщиков.
Я сказала, что не помню.
Когда дверь за ним захлопнулась — навсегда — я наконец-то заплакала.
Не от жалости к нему. И даже не от жалости к книгам.
А от облегчения.
Будто с плеч сняли огромный, тяжелый, воняющий резиной и потом мешок.
Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, Олег грузил свой чемодан в такси. Он что-то яростно кричал в телефон. Наверное, жаловался маме. Или друзьям.
А я смотрела на новые книги. Их было мало. Всего пять штук.
Но это было начало.
Моей новой библиотеки.
И моей новой жизни.
Без пылесборников. В человеческом обличии.