Был славный, яростно-солнечный День военно-морского флота. Солнце стояло в зените, отражаясь в надраенных до зеркального блеска кортиках и золоте погон. Воздух над городом был звенящим и прозрачным, пахнущим речной водой, жареным шашлыком с причалов и сладковатым дымком от праздничных мангалов. А в клубе ветеранов флота, в старом, солидном здании с колоннами, похожем на выброшенный на берег дредноут, собрались со всех флотов и океанов. От обветренного боцмана с руками, изрезанными снастями, как карта архипелага, до седого, с орлиным профилем адмирала. Потому что этот праздник – не календарная дата, а магнит. Он притягивает всех, в ком до сих пор гудит штормовая палубная дрожь, кто навсегда запомнил запах солярки, краски и морской соли, кто отдал флоту молодость, здоровье и душу.
В большом зале с портретами Ушакова и Нахимова было очень весело, шумно и по-моряцки тесно. Грохот разговоров, взрывы смеха, звон бокалов. Вспоминали былое не тихой ностальгией, а громко, наперебой, тыча пальцами в грудь: «А помнишь в Севастополе в семьдесят третьем?..», «А на «Варяге» в том походе?..». И, конечно, выпили. Первый тост – за Флот. Второй – за корабли, что стали роднее домов. Третий – за тех, кто остался в океане. А потом понеслось: за Черноморский, до Северного, через Тихоокеанский и, само собой, за родной, штормовой Балтийский. Каждый тост был не просто глотком водки, а погружением на глубину памяти. И всех накрыла волна ностальгии – тёплая, солёная, как вода родного залива. В ней ясно, как в бинокль, виделись лица двадцатилетних юнг, девичьи улыбки на берегу, бесконечная синева горизонта и ощущение, что весь мир у твоих ног, на палубе броненосного крейсера.
Праздник, как и положено хорошей стоянке, закончился. Оркестр смолк, адмирал уехал на служебной «Волге», а остальные – кто на такси, кто пешком, разбрелись по домам. И вот едут двое старых морских волка в битком набитом троллейбусе. Они стояли, крепко держась за поручни, будто за леера на закачавшейся палубе. Дядя Миша – «капитан 1 ранга», высокий, сухой, с выправкой, не сломленной годами, в потёртой, но безупречно сидящей тужурке. И дядя Боря – «капитан 3 ранга», более коренастый, с добрым, хитрым лицом бытовика и усами, как у старпома. Они покачивались в такт движению, а сами все продолжали вспоминать. Не службу уже, а то, что было вокруг неё: как в училище на спор по канату на четвёртый этаж залезали, как в Кронштадте на танцплощадке отбивали у армейцев самых красивых девчёнок, как провожали их потом до общежития белыми ночами…
Троллейбус мягко шуршал шинами по асфальту. За окном проплывали вечерние улицы, освещённые оранжевыми фонарями. И тут дядя Боря, его взгляд, ещё острый, как у вахтенного, выхватил из полумрака салона две фигуры на сиденье впереди.
— Смотри-ка, — тихо, по-штабному, сказал он, наклонившись к уху дяди Миши. — Какие две симпатичные… девчонки сидят. Прямо как те, из Ломоносова, помнишь?
Дядя Миша оценивающе скосил глаза. Девушки, лет двадцати пяти, в лёгких летних платьях, тихо о чём-то беседовали. Одна – брюнетка с тёмными, как глубинная вода, глазами, другая – русоволосая, с ясным, открытым лицом.
— Слушай, да красавицы, — подтвердил он басом, в котором зазвенела давно забытая гармошка молодости. — Прямо видение. Балтийское.
Девушки почувствовали на себе пристальные, изучающие взгляды. Они переглянулись, и в их глазах промелькнула настороженность, легкое беспокойство, как у яхт, заметивших на горизонте незнакомые огни. Они притихли.
А моряки, окрылённые воспоминаниями и общим праздничным настроем, уже строили планы. Тихо, но с полной серьёзностью, как когда-то разрабатывали курс сближения.
— Ну что, товарищ капитан первого ранга, — начал дядя Боря, бросая вызов. — Может, рискнём? Подойдём, познакомимся? Как в старые добрые?
— Это отличная идея, товарищ капитан третьего ранга, — парировал дядя Миша, играя бровями. — Отличная. Тогда исполните. Идите, представьтесь.
Девушки, уже явно встревоженные, видя шепчущихся незнакомых мужчин в морской форме, стали нервно перебирать сумки. Им было непонятно, что от них хотят эти подвыпившие дедушки.
Но моряки не унимались, увлечённые своей игрой.
— Нет, уж что вы, товарищ капитан первого ранга! — настаивал дядя Борис. — По уставу чести младший уступает дорогу старшему. Вам и карты в руки.
— Вы неверно трактуете устав, — с напускной строгостью произнёс дядя Миша, расправляя плечи. — Старший по званию имеет право отдать приказ. Так вот приказываю: первому подойти к объекту… то есть к дамам, установить контакт и затем представить меня!
Девушки, конечно, не слышали слов, но их женская интуиция, сработавшая быстрее любой корабельной РЛС, наконец, осенила идеей. Они одновременно обернулись, и на их лицах расцвели не испуганные, а вдруг понявшие, умилённые и чуть виноватые улыбки.
— Ой, дедушки, да вы, наверное, устали стоять! — прощебетала брюнетка, и голос её звенел, как корабельный колокол.
— Конечно же, присаживайтесь! — подхватила русая, указывая на освободившиеся рядом с ними места.
В салоне воцарилась секундная тишина. Дядя Миша и дядя Боря замерли, словно получив внезапный залп холостыми в упор. В их глазах – бравых капитанов, только что планировавших «десантную операцию», – промелькнуло смятение, затем изумление, а потом – понимание. Страшное, обвальное, смешное понимание. Они посмотрели друг на друга, на свои ордена, на свои морщинистые руки, крепко держащие поручень…
И тихо, почти беззвучно, оба хмыкнули. Неловко кивнув девушкам, они всё-таки опустились на предложенные места, чувствуя, как под ними не палуба родного корабля, а жёсткое сиденье троллейбуса, увозящего их не навстречу приключениям, а просто – домой. Туда, где их ждали не красотки с танцплощадки, а внуки, тапочки и вечерние таблетки. Океан остался далеко позади, за горизонтом лет и вальяжных, снисходительных улыбок двух девушек, которые с чистой совестью сделали доброе дело – уступили место старичкам.
