Лиду я похоронил во вторник. День был необычно ясный для октября, с холодным солнцем, от которого слёзы на глазах высыхали, едва появившись.
В пустой избе всё кричало о ней: платок на стуле, недоконченное вязание у печи, запах ванили и сушёных трав, навсегда въевшийся в стены. Мы прожили здесь тридцать лет — смех, споры, молчание вдвоём. Теперь осталась лишь оглушающая тишина, в которой каждое эхо её присутствия казалось настоящим.
Болезнь забрала её всего за три дня. Она становилась всё тише, прозрачнее, словно её вымывало из мира. Врачи разводили руками — ни температуры, ни кашля, просто необъяснимое увядание, которое невозможно было остановить никакими средствами.
Первая неделя после похорон была туманной и бессмысленной. Но ровно через семь дней в дверь постучали. На крыльце стояла Лида. Живая, в том же платье, но чистом, с румяными щеками и ясными глазами. Я подумал о чуде, но быстро понял, что чудо — только начало неизвестного.
Страх пришёл сразу. Голос был слишком громким и гулким, словно рождённым не из горла, а из воздуха. Она села у окна и не шевелилась. Днём не ела, не пила, кожа была прохладной, а запах лесной — свежий и тленный одновременно. Память её казалась пустой, лишённой чувств, как будто механическая.
На третью ночь Лида ушла в лес, и за ней вышли трое других — мёртвые. Я пошёл к бабке Дарье за советом. Она сказала: лес забирает души, а людям остаются лишь эхо. Можно жить с этим эхо или отпустить его, оторвав по-настоящему, иначе оно будет тянуть за собой.
Следующей ночью я увидел, кто был с ней. Все они были мертвы. Тогда я понял: Лида — ловушка, призрак, который тянет за собой. Последней ночью она подошла ко мне, протянула холодную руку и пригласила идти с ней, и в этом прикосновении я ощутил ледяной вес вечности.
Утром я решил отпустить её. Вечером разложил на полу её вещи, письма, память. — Я люблю её, — сказал я, — и отпускаю. Огонь разгорелся, кресло задрожало, голос превратился в пустой гул. Существа стало прозрачным, пахло лесом и тленом, и растворилось в ночи, оставив меня одного.
Тишина вернулась, теперь чистая и горькая. Я впервые заплакал по настоящей Лиде. В этих слезах было облегчение и принятие. Я снова один, но свободен и готов пережить любую зиму, зная, что прошлое отпущено, а впереди только мой путь.