— Натягивай, кому сказала, мы опаздываем!
Изольда Карловна не говорила, а вбивала слова, словно гвозди в крышку гроба. В тесной комнате, заваленной лаком для волос и коробками из-под туфель, пахло перегретым пластиком и чужим, липким волнением.
Настенька сидела на краю дивана, сгорбившись, будто провинившаяся школьница перед строгим завучем. Её руки мелко дрожали, выдавая страх, а красные, обветренные кисти выглядели чужеродно на фоне белоснежной юбки кринолина.
— Изольда Карловна, может, не надо перчатки? — голос у Настеньки был тихий, предательски надтреснутый. — Жарко ведь, июль на дворе, да и неудобно мне будет...
Свекровь резко развернулась от зеркала, и её платье цвета «глубокий изумруд» хищно шелестнуло. Она подошла к невесте вплотную, нависая над ней, как скала над утлой лодкой, и в комнате стало тесно.
— Не надо, говоришь? — переспросила она шепотом, от которого у Насти по спине побежали мурашки. — А позорить моего единственного сына перед уважаемыми людьми тебе, значит, надо?
Изольда схватила руку девушки, брезгливо касаясь своими пальцами, унизанными золотом, её шершавой кожи. Она ткнула острым наманикюренным ногтем в покрасневшую костяшку, словно указывала на грязное пятно.
— Это что такое, я тебя спрашиваю? — прошипела она, не разжимая хватки. — Это рука жены дипломата или посудомойки из привокзальной чебуречной?
— Я просто помогала маме на даче в выходные... — Настя опустила глаза, пытаясь высвободить руку. — Мы крыжовник собирали, кусты колючие очень.
— Крыжовник, — Изольда выплюнула это слово, как вишневую косточку, с нескрываемым отвращением. — У Эдуарда сегодня гости из министерства, люди, которые в жизни тяжелее хрустального бокала ничего не поднимали.
Она швырнула на колени Насте пару длинных, плотных атласных перчаток, белых до рези в глазах.
— Надевай немедленно и чтобы до конца банкета не смела снимать. Я хочу видеть на свадебных фотографиях леди, а не доярку с обветренными культями.
Настенька шмыгнула носом, но перечить больше не решилась. Она всегда была такой — удобной, мягкой, безответной, именно за это Изольда Карловна и выбрала её для своего мягкотелого сына. Такая невестка не будет качать права, не станет требовать прописки и переписать квартиру, её можно лепить, как дешевый пластилин.
Девушка начала натягивать тугую синтетику, ткань шла тяжело, цепляясь за влажную от волнения кожу. Изольда удовлетворенно кивнула, поправляя прическу, и приказала улыбаться, ведь Насте «несказанно повезло» попасть в их семью.
В дверях появился Эдик, уже вспотевший, с галстуком, сбившимся набок. Он виновато улыбнулся и сообщил, что лимузин перекрыл выезд со двора, а соседи начинают ругаться.
— Пусть подождут, не развалятся, — отрезала Изольда Карловна, оглядывая невестку с ног до головы критическим взглядом. — Платье, конечно, рыночное, тюль занавесочный, но перчатки спасают дело, так что пошли.
В ЗАГСе было невыносимо душно, кондиционеры не справлялись с толпой разнаряженных гостей и суетой. Очередь из пар тянулась бесконечно, напоминая конвейер на фабрике механического счастья. Изольда Карловна заняла стратегическую позицию в первом ряду, прямо у ковровой дорожки, чтобы контролировать каждый шаг молодых.
Рядом с ней стояла её давняя приятельница Галина Петровна, женщина грузная и завистливая. Она елейно пропела, какой Эдик красавец, а невеста «миленькая и скромная», явно намекая на её простоту.
— Скромная, — фыркнула Изольда, даже не пытаясь понизить голос. — Бесприданница с окраины, взяли в чем была, придется теперь всему учить с нуля.
Она видела, как Настя, стоящая у дверей зала регистрации, дернулась, услышав эти слова. Это было отлично, пусть девочка знает своё место и понимает, кто в доме настоящая хозяйка.
Зал наполнился тяжелым, густым запахом, от которого мгновенно закружилась голова. Огромные напольные вазы были доверху набиты белыми лилиями, их аромат был настолько плотным, что его можно было резать ножом. Сладкий, приторный дух с отчетливой нотой тлена ударил Изольде в нос, и в висках мгновенно застучало.
К горлу подкатил ком, а странное, липкое дежавю накрыло её с головой. Где это было, когда она уже чувствовала этот запах, смешанный с адреналином и животным страхом? Она вспомнила давку, чей-то крик, запах пота, дорогих духов и вот этих проклятых цветов.
Заиграла музыка, марш Мендельсона звучал как-то искаженно, словно старую пластинку заело. Двери распахнулись, и Эдик повел Настю под руку, улыбаясь своей глуповатой, счастливой улыбкой. Настя шла, опустив голову и глядя себе под ноги, а белые перчатки до локтей делали её руки похожими на неестественные протезы.
Голос регистратора, женщины с высокой башней лакированных волос, доносился словно сквозь вату. Жених радостно выдохнул «согласен», невеста едва слышно прошелестела ответ, и наступил момент обмена кольцами.
Изольда Карловна подалась вперед, ведь это был самый важный кадр для семейного альбома. Эдик взял тонкое золотое кольцо, его пальцы нервно дрожали, когда он коснулся левой руки Насти.
Кольцо уперлось в плотную ткань перчатки и застряло.
— Насть, палец расслабь, — громким шепотом попросил жених, пытаясь протолкнуть украшение. — Не лезет, ткань слишком толстая, гармошкой собирается...
В зале послышались сдавленные смешки, кто-то деликатно кашлянул в кулак. Изольда почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение: почему эта девица даже кольцо надеть не может нормально?
— Сними ты её! — громко, на весь зал скомандовала Изольда, теряя терпение. — Не устраивай цирк, снимай перчатку!
Гости замерли, регистратор удивленно подняла бровь, а Эдик засуетился, кивая матери. Настя стояла неподвижно, но смотрела она теперь не на жениха и не на кольцо.
Она подняла глаза и впервые за всё время знакомства посмотрела прямо на Изольду Карловну. В её взгляде больше не было ни страха, ни покорности, ни той овечьей мягкости, которая так нравилась свекрови.
Там была холодная, режущая сталь.
— Снять? — переспросила Настя, и голос её изменился до неузнаваемости. — Вы уверены, мама, что хотите это увидеть?
Изольда опешила от такой наглости, у неё перехватило дыхание. Запах лилий стал невыносимым, он душил, вызывая тошноту и яркие, болезненные вспышки в памяти. Красный ценник с надписью «Sale», безумная давка, визг тормозов на парковке...
Настя медленно, демонстративно подняла руку, и пальцами другой руки ухватила край белоснежного атласа. Ткань с тихим шорохом поползла вниз, обнажая кожу сантиметр за сантиметром. Все смотрели завороженно, но когда перчатка соскользнула с кисти, по залу пронесся испуганный вздох.
На тыльной стороне ладони, чуть выше костяшек, багровел старый, уродливый шрам. Это был не ожог и не порез, а неровный полукруг с рваными краями.
Это был отчетливый след от человеческих зубов.
Изольда Карловна перестала дышать, мир вокруг качнулся и поплыл. Реальность с треском лопнула, выпуская наружу тот самый зимний день три года назад.
Элитный бутик в центре, финальная распродажа, последняя норковая шуба — та самая, о которой Изольда мечтала всю жизнь. Она хватается за рукав, но с другой стороны в мех вцепляется какая-то девчонка в дешевом пуховике и надвинутой на глаза шапке.
«Отдай, дрянь, это моё!» — визжала Изольда тогда, теряя человеческий облик.
«Я первая взяла!» — кричала девчонка, не разжимая пальцев.
Ярость застилала глаза, и Изольда в исступлении, как бешеная собака, впилась зубами в руку конкурентки.
Она кусала до крови, до хруста, чувствуя во рту соленый вкус, пока пальцы девушки не разжались от дикой боли. Изольда тогда вырвала шубу и убежала, перешагнув через рыдающую на полу фигуру, она победила и даже не запомнила лица жертвы.
Настя стояла посреди ЗАГСа, держа в руке снятую перчатку, и улыбалась той самой улыбкой, которую Изольда видела в своих кошмарах. Невеста сделала шаг к свекрови, протягивая к ней руку со шрамом, который пульсировал под светом ламп.
Она наклонилась к самому уху остолбеневшей женщины, пока Эдик стоял рядом, разинув рот. Настя прошептала, но в этой тишине её слова прозвучали как выстрел в упор:
— А шубку-то придется вернуть.