«Привет. Мне на днях рассказали, что ты научился медитацией ослаблять переживания. Подскажи, как это сделать.
На днях зашла спокойно в электробус после вечерней табаты. Присела на свободное место у входа. Ноги горят. Облокотилась на спинку. Чувствую «не то». То ли кондей слабо работает, то ли капризная девочка напротив бесит, то ли неприятные физиономии алкашей напрягают. В общем, было душно, громко и плохо пахло. Еле проехала две остановки до дома. Думаю, что за блядство? Пришлось ещё чай с ромашкой заварить перед сном»…
Я не знаю, что значит слово «медитация», однако отвечаю.
«Привет, Света. Медитация в этой ситуации простая. Я расскажу тебе историю. Ты послушаешь — и всё ослабнет. Налей чаю, сядь удобно, читай медленно, приступаем.
Представь, одна тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Впрочем, твой год рождения — 2001, так что ты не можешь это представить.
Хорошо. Представь декабрь.
Наш подмосковный декабрь. Температура? Хочется снять варежки и дуть на пальцы. Время? Окончание рабочего дня. Свет? Как в фотолаборатории. Из ледяной электрички, из прокуренного тамбура, на перрон станции Малоярославец сходят около ста человек. Это тяжёлый, мрачный, однотипно одетый народ. Его запах — смесь мороза, табака, стальных переходов между вагонами, холодного ветра, старой одежды и хронической безнадёги.
Над платформой мрак, на платформе лёд, на здании вокзала замок, со всех сторон пурга. Далёкий фонарь над уборной — маяк. Женщины с хозяйственными сумками. У мужчин авоськи и дипломаты. На этом различия заканчиваются. Дипломат, кстати, это квадратный жёсткий пластмассовый короб с ручкой. Перчатки у одного. Варежки у двоих. У остальных руки в карманах.
Тьма не мешает. Маршрут вокруг здания проложен отцами. Сто метров мрака, поворот, ещё сто метров сугробов — и ты у барака — автостанция.
Все люди намертво скованы одной мыслью. Одной задачей. Сесть в автобус. Они знают — не все смогут это сделать. И это делает их монолитом. Надо оказаться рядом с тем, кто сядет — и тогда, может быть, сядешь и ты.
Автобус должен скоро подойти. Скоро — это может быть и пять минут, и сорок пять. Чтобы сесть в автобус, важно оказаться около двери. Это Львовский автобус. У него ОДНА дверь. А где он остановится — только водитель ведает. Если ты окажешься в трёх метрах от двери, у тебя есть шансы. В пяти — один шанс из ста. В десяти? Можешь смело вспоминать знакомых в Малоярославце.
Удастся ли сесть? Как тривиально. Кажется, что в восемь утра на Полежаевской та же проблема. Войдёшь ли ты в этот поезд? Ничего подобного — такого вопроса нет. Так как следующий состав через минуту и следующий через минуту… В мрачном ледяном провале между шестым и седьмым часом, в декабре восемьдесят шестого года, на привокзальной площади древнего города этого вопроса нет. Этот автобус единственный. На двести километров маршрута Малоярославец — Медынь — Юхнов этот автобус одинок, как Христос в страданиях своих.
Нет ни другого автобуса, ни следующего. И все стоящие на остановке знают — надо сесть. И это единственное свойство автобуса. Садибельность. Не вполне относящееся к нему. А как-то связанное с тем, сколько людей выйдет из электрички, сколько у них сил, как далеко окажутся двери, когда водитель решит закрыть их… Печка? Кондей? Сидячие места? Интервалы движения? Скорость движения? Помилуй! Таких вопросов просто НЕ БЫЛО. Скорость — та, что есть. Температура — та, что есть. Ты сел. Всё. Точка. Сел, если угадал, где тормознёт водитель. Если тебе повезло, ты рванулся, занёс ногу на подножку, сжал поручень, на манер поршня, вдавил внутрь людей — ты сел! Кто-то сзади упал под колёса — нормально, встанет, обычное дело, водитель не тронет, пока не закрыты двери. Ни о каких криках детей в автобусе не может быть речи. Нечем кричать. Незачем кричать. Никто не поможет. Ничто не изменится. Ты просто не наберёшь воздух. В этом автобусе нет детей, нет женщин, нет ветеранов, нет больных, нет пьяных. Есть севшие и не севшие. Тебе не нужна печка, если на одном метре шестнадцать человек, тебя не спасёт кондей, если нечего обдувать.
И не надо сравнивать. Тот автобус и твой электробус. Это глупая манера противопоставить одно другому. Почему сравнить надо с этим, а не другим? Почему вообще надо сравнивать? То, что я рассказываю тебе, — факт. Факты не хороши и не плохи. Факты — это как есть. А медитировать можно только над фактами.
И вот ты внутри, эта штуковина дрогнула и поползла. Спотыкаясь на каждой выбоине, чиркая днищем так, что ты подошвами чувствуешь каждый разрыв дорожного полотна, и ты инстинктивно поджимаешь ноги. Амортизаторов нет. Были когда-то, да сплыли. Пальцы ледяные. Воротник мокрый. Ты хочешь есть. Но он тронулся, человеческая масса пошатнулась, и впереди полтора часа. Можно расслабиться. Кто-то умудряется даже достать газету. Зачем??? В автобусе мрак. Ах, у него фонарик. И дипломат. Понятно. Творческая интеллигенция.
Странно, но никто не злится. Может быть, сил нет. А может быть, нет никого «после табаты». (Кстати, что это?) А вот после смены в литейке, прозванной «бухенвальдом», — многие. Не до глупостей. Попасть домой. Поужинать. Выпить чая. Или водки. Провалиться из темноты в темноту. Ещё нет ипотеки, айфонов, кондеев, электробусов и прочих облегчителей жизни. Точнее того, что задумывалось как облегчители, а превратилось в заменители.
Если у тебя нет интереса или необходимого для жизни труда, — тогда кондей. Если у тебя есть интерес, а у автобуса маршрут, то тебе всё равно, есть кондей или нет. На скорость не влияет… Спору нет: писать хорошей ручкой приятно, когда есть мысль. Когда нечего писать — плохая ручка, драма.
Ну вот и всё, тебе стало легче? Ты уже не так остро реагируешь? Если так, то медитация удалась. Ну а если нет — пиши ещё.
Я что-нибудь другое придумаю.
Подробнее о проекте "Самиздат" - авторских подкастах Василия Якеменко тут https://yakemenko-samizdat.ru/?utm_source=dzen&utm_medium=a