Бумага в моих руках мелко дрожала. Два миллиона сто сорок тысяч рублей. Цифры расплывались, превращаясь в каких-то уродливых насекомых, ползающих по белому листу. Я смотрела на печать судебных приставов и чувствовала, как в квартире становится нечем дышать.
— Лид, ну ты чего застыла? — Кирилл заглянул в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем. — Кто там пришел? Опять реклама окон?
Я молча протянула ему лист. Мой муж, вечно спокойный, даже немного медлительный, прочитал текст трижды. Его лицо из розового стало серым, как асфальт под дождем.
— Лида… Это же та самая гарантия? Которую ты Свете подписала полтора года назад? — его голос сорвался на шепот.
— Она клялась, что бизнес пойдет, — я сползла по стенке, обхватив колени руками. — Она говорила, что это чистая формальность. Она же моя лучшая подруга была, Кирюш…
— Была, — отрезал муж. — А теперь её нет. И телефона её нет. И денег этих у нас нет. Лида, у нас ипотека. Нас же по миру пустят.
В ту ночь мы не спали. Мы сидели на кухне, пили остывший чай и считали. Сбережения, машина, кредитки — всё вместе не тянуло даже на треть суммы. А приставы дали неделю до описи имущества.
— Надо звонить твоей маме, — сказал Кирилл под утро. — У нее же есть деньги с продажи дедушкиной квартиры. Она их на вклад положила.
Я скривилась. У меня с мамой всегда были отношения, которые называют «прохладными». Она считала, что я всё в жизни делаю не так: не на того выучилась, не за того вышла, не там работаю.
— Она не даст, — глухо ответила я. — Она скажет, что я дура.
— Лида, речь о нашей жизни! Попробуй.
Утром я была у матери. Ирина Борисовна встретила меня в шелковом халате, идеально причесанная, несмотря на ранний час. В её квартире всегда пахло дорогим парфюмом и чистотой, от которой сводило зубы.
— Кофе будешь? — спросила она, даже не глядя на моё заплаканное лицо.
— Мам, мне помощь нужна. Очень серьезная.
Я рассказала всё. Про Свету, про поручительство, про долг, который теперь висит на мне. Мать слушала молча, аккуратно размешивая сахар в крошечной чашке. Когда я закончила, она аккуратно положила ложечку на блюдце. Звук получился резким, как выстрел.
— Сама виновата, Лида. Разбирайся, — спокойно произнесла она.
— Мам? — я не поверила своим ушам. — Ты же знаешь, у нас заберут всё. Нам с Кириллом жить будет негде.
— А я тебя предупреждала, — мать подняла на меня свои холодные глаза. — Я говорила: не лезь в чужие дела. Ты меня не слушала? Не слушала. Ты взрослая женщина, тебе тридцать два года. Пора научиться нести ответственность за свои ошибки.
— У тебя же лежат деньги… — прошептала я. — Ты же их всё равно не тратишь.
— Эти деньги — моя страховка на старость. Я не собираюсь остаться с голым задом из-за того, что моя дочь — наивная дурочка. Иди домой, Лида. И не смей втягивать меня в этот позор.
Я вышла из её подъезда, пошатываясь. В груди было пусто. Родная кровь, человек, который должен был быть моей опорой, просто захлопнул дверь перед моим носом.
Вечером к нам без звонка пришла свекровь, Анна Петровна. Я её, честно говоря, всегда недолюбливала. Суровая женщина, бывшая учительница математики. Она всегда говорила правду в глаза, не подбирая слов. «Лида, суп пересолен», «Лида, почему у тебя пыль на плинтусах?», «Лида, этот цвет волос тебя старит».
Я называла её за глаза «Мегерой Петровной» и старалась видеться как можно реже.
Она вошла, по-хозяйски сняла пальто и прошла на кухню. Мы с Кириллом сидели там, похожие на двух побитых собак.
— Так, — сказала она, присаживаясь на край стула. — Похороны отменяются, я еще жива. Кирилл, ставь чайник. Лида, показывай документы.
— Откуда вы узнали? — спросила я, шмыгая носом.
— Сорока на хвосте принесла. Город у нас маленький, а твоя Светка, — она брезгливо поморщилась, — многим задолжала. Слухи ходят.
Я протянула ей бумаги. Анна Петровна надела очки, внимательно изучила каждую строчку. Она считала что-то в уме, шевеля губами.
— Два миллиона, значит… — она хмыкнула. — Ох и дура ты, девка. Математику в школе прогуливала?
Я разрыдалась. Снова. От обиды, от стыда, от её этих вечных поучений.
— Ну, будет тебе, — она вдруг подошла и неловко похлопала меня по плечу. Рука у неё была жесткая, натруженная — она всё лето проводила на своей любимой даче. — Слёзы — это вода. А нам нужны цифры.
Она посидела с нами еще полчаса, выспрашивая детали, а потом ушла, бросив на прощание:
— Завтра не ждите, дел много. И не вздумайте в петлю лезть, я проверю.
Следующие три дня были адом. Приставы звонили, банк присылал уведомления. Моя мать не брала трубку. Я видела её «в сети» в Ватсапе, но мои сообщения оставались непрочитанными.
На четвертый день, когда я уже всерьез думала, какие вещи упаковывать в коробки, в дверь позвонили.
На пороге стояла Анна Петровна. Вид у неё был изможденный, под глазами залегли темные тени, но спину она держала ровно. Она молча прошла к столу и выложила на него увесистый сверток, обернутый в газету.
— Вот, — коротко сказала она. — Здесь миллион восемьсот. Остальное — ваши накопления и машина. Гасите долг сегодня же.
Мы с Кириллом застыли. У меня в голове не укладывалось, откуда у пенсионерки, которая вечно экономила на продуктах, такие деньги.
— Анна Петровна… — Кирилл взял сверток в руки. — Мам, откуда? У тебя же не было сбережений.
Свекровь отвернулась к окну, разглядывая что-то во дворе.
— Дачу я продала, — буднично сообщила она.
У меня внутри всё оборвалось. Эта дача была смыслом её жизни. Она там каждую травинку знала. Каждую яблоню сама сажала тридцать лет назад, еще когда мой муж маленьким был. Она там пропадала с апреля по октябрь, возилась с рассадой, варила варенье.
— Как… продали? — я вскочила. — Вы же её так любили! Вы же говорили, что это ваше родовое гнездо!
— Любила, — она повернулась ко мне, и я впервые увидела в её глазах не холодную строгость, а какую-то глубокую, тихую мудрость. — Но деревья — это просто дрова, Лида. А вы — моя семья. Не в лесу же вам жить.
— Но почему? — я подбежала к ней, хватая за руки. — Я же… я же всегда с вами спорила. Я вас мегерой считала! Я вам даже слова доброго редко говорила!
Анна Петровна слабо улыбнулась, высвободила одну руку и поправила мне выбившуюся прядь волос.
— Потому что матери так делают, глупая. Настоящие матери. Они не читают нотаций, когда ребенок в яме. Они прыгают в эту яму следом, чтобы подставить плечи и вытолкнуть его наверх.
Я уткнулась ей в плечо и завыла. Это были уже не те слезы отчаяния, что раньше. Это было очищение. Мне было так стыдно перед этой женщиной, которую я годами держала на расстоянии, считая «чужой».
— Ну всё, всё, — ворчала она, хотя сама шмыгала носом. — Развела тут сырость. Кирилл, бери деньги, беги в банк. И смотри мне, Лида, если еще раз хоть одну бумажку подпишешь, не глядя — сама лично крапивой отхожу. Поняла?
— Поняла, — всхлипнула я. — Спасибо вам… мама.
Она вздрогнула. Это слово повисло в воздухе, теплое и колючее одновременно. Анна Петровна молчала долго, секунд десять. А потом крепко, до хруста костей, прижала меня к себе.
— Мама… — повторила она шепотом. — Ладно. Иди умойся. Лицо опухло, смотреть страшно.
Через два дня долг был погашен. Мы получили справку о закрытии дела. Жизнь, которая казалась законченной, вдруг обрела новые краски.
Вечером того же дня позвонила моя родная мать.
— Лида, я подумала… — её голос в трубке был таким же ровным и уверенным. — Я могу дать тебе триста тысяч в долг, под расписку. Больше не проси, мне нужно менять машину в этом году.
Я посмотрела на Анну Петровну, которая в это время сидела на нашем диване и сосредоточенно вязала носки для будущего внука. В квартире пахло пирогами — она заставила меня их испечь, «чтобы в доме пахло жизнью».
— Не надо, мам, — сказала я спокойно. — Я уже всё решила.
— Сама справилась? — в голосе матери проскользнуло удивление.
— Нет. Мне мама помогла.
— В смысле? — не поняла она.
— В прямом. Всего доброго.
Я положила трубку и подошла к свекрови. Села рядом с ней на ковер, положив голову ей на колени.
— Анна Петровна… — начала я.
— Чего тебе, горе луковое? — отозвалась она, не прерывая вязания.
— Мы с Кириллом решили. Мы будем откладывать каждую копейку. Через пару лет мы купим вам новую дачу. Еще лучше прежней. С большой верандой и самыми дорогими яблонями. Обещаю.
Она остановилась. Посмотрела на меня поверх очков, и в её глазах блеснула хитринка.
— Ну, если с верандой… — она вздохнула. — Тогда ладно. Но яблони я сама выбирать буду. Вы же в них ни черта не понимаете.
Я закрыла глаза, слушая мерный стук спиц. В этот момент я поняла одну простую вещь: родство определяется не общей ДНК и не штампом в свидетельстве о рождении. Мама — это не та, кто родила и прочитала лекцию о морали. Мама — это та, кто молча продаст свою единственную радость, чтобы спасти тебя, когда ты оступилась.
И пусть у моей новой мамы был непростой характер и привычка ворчать по любому поводу — теперь я знала, что за этим фасадом скрывается самое большое и честное сердце на свете. А дачу мы обязательно купим. Ведь у каждой мамы должен быть свой сад.
Спасибо, что дочитали! ❤️ Автор будет благодарен вашей подписке и лайку! ✅👍
Мои соцсети: Сайт | Вконтакте | Одноклассники | Телеграм | Рутуб.